Ах, как  люблю я

                          эти наши снимки,

Где все мы беззаботны,

                     налегке,

Где в кадр вместиться

                               можно лишь в обнимку

    И кажется, что все у нас

                                    о'кей.

Мая Игнатенко

 

ОТЗВУКИ

Алла Давыдова верила, что наше слово отзовется. Аркадий Кудря выразил надежду, что рассказанная нами история «может быть интересна не только нам, но и нашим детям, если кто-то из них когда-то это прочтет». Так родились

ДВА ВОПРОСА ДЕТЯМ ТЕХ, КТО ПОЛВЕКА ЗНАКОМ:

1. Если вы на сайте бывали и воспоминания (хотя бы родительские) читали, то было ли вам интересно? А если не читали, то станете ли читать тогда, когда ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ вдруг попадет вам в руки?

2. Что вам известно о студенческих годах родителей, знаете ли вы тех, с кем они учились?

И - отдельно детям/внукам, которые избрали профессию журналиста, издательского работника, пиарщика, или закончили Журфак МГУ, или учатся на нем: Почему опыт родителей (прародителей) не отвратил вас ни от профессии, ни от вуза?

И «дети» отозвались…

 Екатерина КОЗЛОВА

/декабрь 2010/ 

1. Сайт, конечно, читала. Было интересно посмотреть, что получается из вашей задумки. А также интересно сравнить с тем, что рассказывает мой папа (дома просто Деда). И вообще, я даже предлагала папе написать мемуары, но он сопротивляется. Если решитесь издать книгу "Полвека знакомы", то я не откажусь от  экземпляра. Все-таки это память.

2. О студенческих годах родителей мне много чего известно. Деда рассказывает частенько, особенно последние годы. 

 Андрей КИРПИЧНИКОВ

/декабрь 2010, апрель 2012/

Когда тебе далеко за 40, довольно странно слышать о себе: «дети». Тем более что старшему из моих собственных четверых детей уже перевалило за 15. Но вы, безусловно, правы. Конечно, мы - дети, и рядом с вами я нисколько не ощущаю себя в каком-либо ином контексте. Так вышло, что, будучи детьми вашего поколения, мы в массе своей не стали продолжателями его дела. Скорее, наоборот - то, чем пришлось заниматься нам на протяжении тех двух с небольшим десятков лет, что стали водоразделом в жизни страны, во многом является полной противоположностью тому, во что верили и к чему в свое время стремились вы. 

Вы поступали на журфак с романтическими замыслами, рожденными благословенными 60-ми. Многие из нашего поколения во второй половине 80-х шли туда, как говорится сегодня, "во власть", пусть и в четвертую. Вы шли созидать – мы, так уж получилось, разрушать. В конце 80-х уже не было идеалистов - я тому свидетель. И если в ваши годы пели «А я еду за туманом» или «Горы далекие», то в наши – «Скованные одной цепью» и «Good bye America».

Повторюсь: при всем идеологическом давлении ваша журналистика была созидательна. Но журналистику начала 90-х можно считать революционной, разоблачительной, прогрессивной, упаднической, жёлтой – какой угодно. Но она так и не успела ничего создать, обрушившись под тяжестью джинсы и рекламных бюджетов. 

Вот почему я завидую вам белой завистью. Безусловно, я прочитал все ваши воспоминания на сайте: прочитал не взахлеб и не спеша, пытаясь вникнуть не в события, а в эпоху, почувствовать ваш настрой и то, чем жила страна и люди вокруг вас. И вот что удивительно: никакого запаха нафталина; напротив - как будто открыл форточку в прекрасное далеко. Вы, как мне кажется, ни сколько не изменились с той поры, когда жизнь казалась не просто долгой, но исполненной смысла и прекрасных целей. Наверное, именно это мироощущение и объединяет вас все эти годы. 

Прошли годы, и жизнь многое расставила по своим местам, оставив и нам, и вам понимание того, что, вопреки известной песенке, лучшее, конечно, позади. Не потому, что и мы, и вы были молоды. Не потому, что СССР был "лучше" или хуже нынешней России. Просто потому, что изменилось время. 

Из СМИ почти исчезли неангажированные материалы, молодые журналисты не понимают, что такое фельетон, а жанр эссе и вовсе исчез из периодики. Все меньше людей разворачивают по утрам газету, сидя за чашкой кофе, если только это не входит в их профессиональные обязанности. Наиболее передовая часть общества читает новости в яндексе, твиттере и фейсбуке, глотая информацию, как глотают непрожеванный гамбургер – времени на «переваривание» не хватает, да осмысление информации не поощряется: ешь, что дают. 

Иногда я думаю – как я буду объяснять своим внукам, что такое "свежая газета"? И как им понять, почему таким разносом для всех сотрудников обернулся выход 1 сентября… не помню какого… 89-го?.. года газеты «Гудок» с заголовком на первой полосе "1 сентЕбря - день знаний". Сегодня ошибками никого не удивить. 

Вот почему мне так интересно читать о том, как работалось вам в те благословенные годы, когда журналистика еще не стала ремеслом, а пресса несла в массы не только голые задницы и биржевые котировки. В ваших воспоминаниях я узнаю - а иногда и не узнаю - страну и людей, какими они были тогда. 

Я завидую вам: вашей жизни, опыту и вашей дружбе, прошедшей через столько лет и перипетий. И еще тому, что каждый из вас может с гордостью сказать о себе: я журналист.

Илья МИСЮЧЕНКО
/декабрь 2010/ 

На сайте ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ бываю и читаю. И буду хранить стопку старомодных бумажных листков –  и на случай непредвиденных интернет-аварий, и чтобы по-настоящему ощутить в своих руках полвека этой истории. Сложно сказать, почему это может быть НЕ интересно. Для меня это не только воспоминания отца и его однокашников. В смысле – «а вот был забавный случай». Это истории людей, которые учились и посвятили себя тому же делу, которое теперь пытаюсь освоить уже я. Нас разделяет не просто пять десятков лет. Сменились поколения, эпохи, страны… К сожалению, изменилась даже атмосфера на факультете. Нечто отдаленно напоминающее тот дух, что встречается почти в любых ваших строчках, мне удалось вдохнуть только на Рабфаке, чему счастлив. И это, как и опыт, взгляды и воспоминания вас, перешагнувших все это разделяющее, интересны и нужны мне, начавшему осознанно жить уже по эту сторону истории. 

С появлением сайта понял, что знаю чудовищно мало. Помню, когда был еще дошколенком, как папа рассказывал о целине. Как отполированными о топоры и лопаты ладонями забивали спички в деревянные столы. Хорошо помню рассказы о поэтических чтениях на крыше и Садовом Кольце, у отца до сих пор глаза загораются, когда он вспоминает это. Позже, в старших классах школы, мои увлечения взяли курс на более точные науки, и, может, потому разговоры о прошлом сошли на нет. Об однокурсниках отца наслышан и немало, правда, ни с кем, к сожалению, лично не знаком. Зато посчастливилось узнать некоторых ваших наставников. Семен Моисеевич Гуревич проводил у меня творческое собеседование при поступлении на Рабфак, а позже я с удовольствием ходил на лекции Людмилы Евдокимовны Татариновой.

Отвращает опыт отрицательный. Мне же история Мисюченко-старшего - студента, затем журналиста, а после еще и преподавателя - только стала эдаким локомотивом. Прицепился я, правда, к этому поезду много позже, чем можно было, но тем не менее. Профессия стала любимым делом, а факультет… Знаю, что однажды в его двери я войду в несколько ином качестве. Чтобы рассказывать о том, что знаю сам, что узнал от вас. Возможно, так факультетский дух сможет жить не только в воспоминаниях и сердцах его студентов, но и в стенах родного здания. 

/Из письма И.Володиной от 9 января 2011 г.: «Зашла, так, на всякий случай, на наш сайт, а там такой приятный сюрприз - наши дети! Здорово, они молодцы, прочитала с интересом и удовольствием»./

Константин ЛЫСЕНКО

/январь 2011/

О студенческих годах моих родителей мне известно довольно много. Сколько себя помню, в нашей семье постоянно звучали имена маминых однокурсников. То она с кем-то созванивается, то с кем-то встречается, то к нам кто-то в гости приходит - и так всю жизнь.

Семейной легендой является история о студенческой свадьбе моих родителей. Они поженились 11 сентября 1965 года, когда ещё оба были студентами журфака (папа учился на курс старше). Летом 1965 года мама была в целинном студенческом отряде, и папа, насколько я это понимаю, поехал к ней туда в гости. Мамины однокурсники, видимо, не могли упустить такой хороший повод от души гульнуть на практически легальном празднике и устроили моим родителям эдакую неформальную студенческую «свадьбу». У родителей дома на вечном хранении лежат атрибуты той «свадьбы», выпиленные чьей-то мастеровой рукой из обычного бревна: печать размером с кастрюлю, которой утверждались соответствующие «свадебные документы», и такая полуцилиндрическая штука (забыл, как она называется) для промокания чернил, которой подсушивают свежепоставленные оттиски, размером с полведра. И стенгазета тех времён ещё хранится.

Студенческая «свадьба» была началом истории нашей семьи, но она имела и продолжение, участником которого был уже и я. Двадцать лет спустя, 11 сентября 1985 года, родители праздновали семейный юбилей. Мне тогда было без малого 19 лет. На это торжество были приглашены и студенческие друзья мамы, которые принимали участие в той целинной «свадьбе». Весь вечер тон задавали трое – Игорь Павлович Зорин, Евгений Тихонович Грачёв и Валерий Васильевич Минашкин. В качестве коллективного тамады эта троица (очень серьезные люди в обычной жизни) превратилась в хохмачей-студентов. От их шуток под конец уже сводило скулы, до сих пор вспоминаю с удовольствием.

А через два года и один день, 12 сентября 1987 года, была уже моя собственная свадьба, на которую тоже была приглашена эта остроумная троица, и безудержное веселье опять повторилось. Так что и мне лично таким вот образом довелось приобщиться к студенческой юности моих родителей.

Жаль, что Валерия Васильевича Минашкина с нами уже нет.

Конечно, бывал я и на сайте ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ. Родители рассказывали об этом проекте, как же можно пройти мимо. Целый вечер просидел у компьютера, читал воспоминания маминых однокурсников и самой мамы, потом несколько дней ходил и всё думал, как бы поточнее ответить на те вопросы, которые адресованы нам, вашим детям.

Было ли интересно? Не совсем точное слово, всё-таки не детектив читаем. Это ваша память, вашего курса, вашего поколения о вашей студенческой юности. С другой стороны, многое, о чём и о ком вы пишете, мне лично тоже близко и понятно. Кучборская, Розенталь, многие другие люди-легенды нашего факультета… Я благодарен судьбе за то, что она подарила и мне возможность лично пообщаться с ними. А вот мой сын Егор, тоже выпускник журфака МГУ, этого сказать уже не сможет. Наверное, в его памяти останутся другие легенды.

С волнением, побывав на сайте, возвращался в мыслях в собственное студенческое прошлое, вглядывался в факультет и вашими глазами. Думаю, вы создаёте бесценный документ - прежде всего для себя самих, но и для ваших детей, то есть для нас, и для внуков, уже наших детей. Ну а дальше загадывать нет смысла.

В общем, как говорится, снимаю шляпу прежде всего перед теми, кто не пожалел своего времени на создание этого проекта, и перед всеми теми, кто поделился собственными воспоминаниями, вложив в них частичку собственной души. Я был бы рад, если бы и наш курс (выпуск 1988 года) создал что-нибудь подобное.

Почему опыт родителей не отвратил меня ни от профессии, ни от вуза? В самом вопросе завуалировано утверждение, что, по идее, должен был бы отвратить, но почему-то не отвратил. А почему должен был?

Я довольно долго не мог определиться с будущей профессией, вплоть до середины последнего, десятого класса. Дураком, наверное, был. Помню, до последнего сопротивлялся тому, чтобы тоже, как и родители, стать журналистом. Но основания для сопротивления были чисто формальные: мне казалось, что это как-то неинтересно, банально – папа журналист, мама журналист, и я тоже, что ли, буду журналистом? Чувство протеста и упрямое желание идти своей собственной дорогой заставляли меня смотреть в какие угодно другие стороны, но только не на журфак. Но когда вопрос перешёл от стадии праздных мечтаний к фазе принятия конкретного решения, я понял, что ничего другого, кроме журналистики, я для себя просто не вижу. Не потому что так тянуло в журналистику, а потому что ничего другого для меня не было в принципе. Как египтяне не знают, что такое снег, так и я не знал, чем всерьёз ещё можно заниматься в жизни. Как я сейчас понимаю, впитывание профессии происходило у меня на каком-то подсознательно-обонятельном уровне с раннего детства: запах редакции (а я часто бывал на работе у родителей), запах фермы, от которого иных тошнит, а мне он нравится, вкус парного молока (папа долгие годы занимался сельскохозяйственной журналистикой и иногда брал меня с собой по всяким сельскохозяйственным объектам). И вот скоро уже 27 лет, как я сам занимаюсь аграрной журналистикой, и ни разу об этом не пожалел.

Теперь, вот, и мой младший брат Артём, закончив журфак, защитив там диссертацию, преподаёт на нашем факультете, и сын Егор в 2010 году его закончил. Так что пока ещё никому из родившихся в нашей семье увернуться от участи выпускника факультета журналистики МГУ не удалось.

А начиналось всё с разудалой студенческой свадьбы моих родителей. 

Елена МАЦЕЙКАНЕЦ

(младшая дочь А. Овчинниковой)

/август 2011/

Сайт «Полвека знакомы» я с удовольствием прочитала. Я очень люблю слушать ваше поколение – поколение моих родителей. Вы все романтики и авантюристы, кто-то в большей, кто-то в меньшей степени.

Когда мама мне рассказывала о студенческой жизни в Москве, о своей стажировке и работе в «Пионерской правде» у меня всегда возникал вопрос (извините напишу детскими словами): «С какой стати ты всё это бросила и попёрлась на Камчатку?» Ну вот что могло потянуть молодую, красивую, талантливую женщину на край земли, в какой-то Усть-Камчатск? И это даже был не город, а село в центре полуострова, куда не летали самолёты зимой из-за пург, а летом не ходил наземный транспорт из-за разливов рек.

Я помню маминых друзей из столицы, которые каким-то чудом попадали на полуостров в те далёкие советские времена, когда Петропавловск был закрыт для свободного посещения, помню их с восторгом в глазах, поражающихся красоте природы и количеству красной икры. Да, икру с детства ложками накладываю на хлеб и даже не размазываю. Но это единственный benefit, призрачная страховая сумма, выплачиваемая в случае благоприятного исхода риска, дожития по договору личного страхования, а жизни там нет.

На Камчатке нет лета. У нас с мамой на двоих 50 лет жизни на полуострове. 50 лет жизни без лета. Во времена кризиса 90-х на Камчатке были серьёзные перебои с подачей электроэнергии. Неделями не было горячей воды, света и тепла (газа там тоже нет). Пурги бывают такие страшные, что нет обзора перед тобой вообще. Идёшь и не знаешь, куда. До Москвы – 9 часов на самолёте, а в далёкие 70-80 годы - все 18. Железнодорожного сообщения там тоже нет. Поэтому мы жили в постоянных экстремальных условиях, заедая стресс бутербродом с икрой.

Однако благодаря маме наша жизнь всегда была насыщена культурными событиями. Мы бывали на гастрольных спектаклях всех столичных театров, на выступлениях известных музыкантов и концертах прославленных оркестров, мы не пропускали литературные встречи, посещали художественные выставки. Для нас всюду и всегда были открыты двери, потому что шла моя мама - уважаемый, талантливый журналист.

Мне, конечно, жутко хотелось учиться на журфаке в МГУ. Мамины рассказы об интересной, насыщенной студенческой жизни были для меня, как приключенческий роман. Но в 1996 году - год моего выпуска из школы, - грянул очередной экономический кризис. Денег ехать в Москву и поступать в МГУ не было. Но это не страшно, потому что благодаря маминому руководству и мудрости, я получила тоже очень интересную профессию - профессию юриста.

Я очень рада, что моя мама имеет возможность поддерживать контакт с такими замечательными людьми, как её сокурсники. Мама мне пересказывает ваши истории и судьбы. И эти рассказы для меня такие же захватывающие и интересные, как и те, что я слышала в детстве о ваших молодых годах и студенческой жизни.

Элликотт Сити, штат Мэриленд, США

 /Из письма И. Лысенко от 16 августа 2011 г.: «Замечательно написала дочь Аллы Овчинниковой - Лена! Дорогого стоят ее слова о своей маме. Радуюсь за этих двух женщин. Ира»./

 

 ОТЗВУК БЕЗ РОДСТВЕННЫХ СВЯЗЕЙ

Факультет журналистики и почти вся жизнь.

Отрицательный опыт — тоже опыт.

По просьбе автора заметки, вызванные воспоминаниями сокурсников, написавших в ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ, предваряются необходимым, по его мнению, замечанием:

«Эти записки написаны почти случайно, как отклик на воспоминания однокурсников. К сожалению, это черновая запись, в нее не внесены даже те замечания, которые сделала Томара, но я боюсь, что я никогда не буду их приводить в порядок в этом, адресованном именно однокурсникам, варианте. Поэтому решил их показать вам и прошу прощения за огрехи.СергейГРИГОРЬЯНЦ

 На факультет журналистики я попал случайно и совершенно не собирался ни туда поступать, ни там учиться. За год до этого я хотел поступить в Литературный институт, сдал туда написанную мной статью «О ритмической прозе» с хвалебным отзывом академика Тимофеева, но не был принят поскольку там вообще не было литературоведения, а было лишь отделение литературной критики.

            В шестьдесят третьем году я уже надеялся поступить на филологический факультет университета, но в приемной комиссии увидев, что один курс я закончил в Киевском Политехническом институте, после еще двух был отчислен из Рижского института гражданского воздушного флота (да я и донашивал студенческую форму ГВФ) документы у меня даже принимать отказались, сказав: «Нечего бегать по институтам — лучше поработайте пару лет».

            Филфак и факультет журналистики были тогда один над другим в старом здании университета и я, просто от стеснения перед матерью, которая безропотно три года посылала мне деньги в Ригу (у меня сперва стипендия, потом заработки, конечно, были невелики) сдал документы и пару больших опубликованных статей на факультет журналистики. Кое-как не готовясь, сдал экзамены и уехал в Киев с правом сказать:

            - Я попытался, ну что ж сделать, если не получилось.

            Так же я года за два до этого вместо того, чтобы просто подать заявление об уходе по собственному желанию из института в Риге, просто перестал ходить на занятия, считая, что такое заявление — блажь, которую мне неудобно будет объяснять родным, а исключение за неуспеваемость (до этого я был отличником) - «Ну что ж, со всяким может случиться».

            К моему большому удивлению получил извещение о том, что я успешно выдержал вступительные экзамены и принят на первый курс.

            Сегодня я понимаю, что факультету журналистики на первый взгляд я очень подходил: большие статьи в столичных изданиях, да еще под одной указано «нештатный инструктор райкома комсомола», к тому же еще и лектор общества «Знание». Меня тут же сделали старостой группы и даже попытались сделать комсомольским вождем. Все это было забавно, но довольно быстро выяснилось, что я не так уж близок к партийной журналистике.

            Первый год на факультете осень шестьдесят третьего — лето шестьдесят четвертого был для меня временем очень напряженной работы во многом определившей всю мою дальнейшую жизнь, но в лишь малой, внешне серьезной, а для меня почти бессмысленной и ничтожной связи с университетом.

            На смену большим, но случайным моим первым статьям, лекциям в обществе «Знание» о Цветаевой и Есенине, к которым я, конечно, готовился, но на базе не таких уж крупных республиканских рижских библиотек, их спецхранов и архивов пришла пора мелких статеек о крупных (Мережковский, Минских) и вполне второстепенных писателей начала века и русской эмиграции в Краткой Литературной энциклопедии. На самом деле она была не такойуж краткой — десять больших энциклопедических томов, а главное — само издательство «Советская энциклопедия», выпускавшее в эти годы Философскую энциклопедию, Театральную и ряд других было в начале шестидесятых годов, наряду с институтами Социологии и Международного рабочего движения, журналами «Новый мир» и «Юность» было в хрущевскую оттепель одним из центров омоложения, обновления страны, отказа от сталинских догм и интеллектуального террора.

            Я пришелся в «Литературной энциклопедии» очень ко двору: и всего-то в те годы в Советском Союзе было всего пять-шесть человек, пишущих о русской литературе начала века и эмиграции — Харджиев, Синявский, Олег Михайлов, Храбровицкий, Бабореко и я, но к тому же я был моложе всех и мне можно было поручить самую мелкую работу, да и к тому же мне единственному была интересна и я достаточно серьезно занимался как раз модернистическим кругом русской литературы (Андреем Белым, Алексеем Ремизовым), тогда как Олег, Храбровицкий, Бабореко делали все новые и новые публикации как правило толстовско-народнической традиции (Бунина, Короленко, Куприна, Тэффи). В том же шестьдесят третьем году Борис Абрамович Слуцкий став составителем ежегодника «День поэзии» попросил меня подготовить публикацию и написать предисловие к неизданным стихам Андрея Белого, я готовил для «Вопросов литературы» о Ремизове — в общем стал систематически работать во вполне определенной, сознательно мной выбранной части русской литературы. И все же самое главное для меня в этот год было даже не это. Главным было то, что эти десятки небольших статеек и предисловий открыли мне теперь уже все московские и ленинградские уже не просто библиотеки, но и их спецхраны и архивы. Целые вечера, а то и дни — во время занятий в университете я просиживал в Ленинской библиотеке, а чаще — в ее спецхране и рукописном отделе и все более явственно представлял себе русскую литературу во всем ее многообразии и полноте, не обглоданную советской цензурой и даже не до конца расстрелянную и изувеченную.

            К середине шестьдесят четвертого года мое положение в этой совсем особой части литературного мира были настолько внятными, что мне уже самому предлагали пополнять словник энциклопедии (то есть включать туда писателей — конечно, в еще не вышедшие тома, - которые были почему-то забыты или по каким-то соображениям сперва пропущены). Однажды Виктор Владимирович Жданов — главный редактор Литературной энциклопедии предложил мне написать одну из центральных статей - «Модернизм», на что я согласился. Но тут же заметил, что могу написать только ее русскую часть.

            - Подберите себе соавтора...

            - Может быть, Засурский? - сказал я, просто потому, что не знал больше никого, занимавшегося современной западной литературой.

            Жданов заметно поморщился, было ясно, что репутация Засурского не соответствовала его представлениям о возможном авторстве в либеральном издании. Нехотя ответил:

            - Ну что ж, поговорите с ним.

            Слава Богу Засурскому мое предложение тоже не очень понравилось и Жданов нашел других авторов. Я, собственно говоря, не читал ничего написанного Засурским, но от Синявского, который учился с ним на одном курсе, знал, что он был среди самых консервативных выпускников филфака. Впрочем, либеральный Андрей Донатович был тоже совсем не прост, но о нем я пишу в книге «Полвека советской перестройки».

            Я стал заниматься неологизмами Андрея Белого, но и тут консультантом у меня был не Дитмар Эльяшевич Розенталь, а еще живой тогда крупнейший русский лингвист Михаил Петрович Штокмар, чью речь Институт русского языка записывал как образцовую — он был живым носителем классической нормы русской речи, да и сам жил по какому-то совпадению на Малой грузинской в доме принадлежавшем Владимиру Далю. Когда он выходил по вечерам гулять на беспокойную тогда Тишинку, с собой брал, как оружие, двухкилограммовый бронзовый ключ от дома, уцелевшего каким-то образом в пожарах восемьсот двенадцатого года.

            Но на занятия на факультете журналистики у меня просто не оставалось времени, да и интереса большого он уменя не вызывал. К тому же у меня очень упрочились за этот год генетические в нашей семье коллекционные и библиофильские интересы. Коллекционирование вначале 60-х годов все еще, как и в 20-е во многом носило характер спасения остатков культуры от варваров: Николай Павлович Пахомов, наконец, смог разыскать в завалах Большого «Принцессу Грезу» Врубеля (его занавес и декорации из театра Зимина — погибли), Лев Евгеньевич как-то принес десяток дивных изразцов — все, что осталось от взорванного дома Монсов в Лефортово, во дворе Литературного музея жгли мебель красного дерева из дома Хомякова, оберегая чтобы никто ничего не взял — она же списана и подлежит уничтожению, а на Пушкинской площади взрывали «Дом Фамусова» - на самом деле Римских-Корсаковых, описанных Толстым в«Войне и мире», но лестница которого и впрямь воспроизводилась в постановках «Горя от ума» («Известиям» нужно было место для постройки нового корпуса).

            Над моей кроватью в общежитии на Мичуринском весь год весела крупная первоклассная акварель Сергея Чехонина «Цветы в супрематической вазе» (сейчас она в Киевском музее), но у меня не было ни одного соседа, который бы на нее обратил внимание. Впрочем, и я из четырех соседей по комнате, естественно, помню экстравагантного Кланса Джейбекса, а двух других к стыду своему забыл.

            Впрочем, и через год, когда после свадьбы мы с Томой «законно» пол года прожили в общежитии в высотном доме на стене всегда висело хорошее масло Константина Коровина «Ночной Марсель» - мой свадебный подарок жене, поила Тома гостей чаем из тончайших гарднеровских чашек (остатки бабушкиного сервиза) и к столу подавала тяжелое серебро тоже из семейных подарков к свадьбе. Гостей — Люсю Трофимову, Веру Конину, Юда Гаврилова и других это приводило в некоторое изумление, но для меня было важно создать даже такую вполне внешнюю границу между мной и окружающим миром. А он временами был очень хорош и забавен: Юра Решетник и Элла Рогожанская изображали в холле замечательную живую картину: маленькая Элла становилась на четвереньки рядом с громадным Решетноком, умилительно глядела на него снизу вверх и вся сцена очень убедительно называлась «Сержант Карацупа и его верная собака Джек». Слава Чегулов — курсом моложе наш приятель был так спортивен, улыбчив и добр, с таким поразительным вкусом выбирал пусть копеечные, но совершенно необыкновенные подарки жене, работал в «Алом парусе» и отказался (перворазрядник) от бокса, потому что ему было жаль противника.

            Прямо противоположный выбор сделал тогда единственный мой близкий приятель на нашем курсе Юра Кирпичников, с которым мы к тому же и учились в одной группе. Юра был корейским мальчиком усыновленным сыном очень известного до революции русского слависта и педагога академика Кирпичникова. Ко времени нашего знакомства приемные родители Юры были в разводе и он жил с матерью в дореволюционном двухэтажном почерневшем бревенчатом доме в Лосинке деда рядом с усадьбой, которая теперь была большим парком вокруг кинотеатра «Арктика», а когда-то была образцовой московской гимназией, созданной его дедом по европейскому образцу.

            Мне все нравилось у Юры: и он сам со своим мягким характером и странным сочетанием корейского лица с совершенно правильной и деликатной русской речью. И его черно-зеленый, большой, такой несоветский дом с остатками дедовской библиотеки и даже каких-то коллекций еще не до конца распроданных родителями, чтобы выжить. Это так близко было к моей семье, к другим моим знакомым того времени — Поповым, Вертинским, Синявскому.

            К тому же у Юры был поразительный для мальчишки опыт, который вызывал у меня большое уважение. Я лишь пару раз видел его высокую сухощавую мать, Поповы, которые тоже были с ней знакомы, говорили мне, что она была в меру умна, деловита, холодна, в меру наивна. По-видимому, как и в большинстве русских интеллигентных семей, она предпочитала молчать, считала ненужным и опасным объяснять пасынку чего стоит советская пропаганда. Так или иначе, но Юра по комсомольскому призыву поехал осваивать целину. Там этот ласковый интеллигентный московский мальчик попал в  отряд, составленный из досрочно освобожденных из лагерей уголовников, которые зверски избив его, забрав все продукты, ушли искать свое уголовное счастье и оставили мальчишку умирать одного в какой-то времянке среди бескрайних казахских степей. Юра порвал свой комсомольский билет и был уверен, что погибнет, но дней через десять его искалеченного и истощенного случайно нашла группа, посланная проверять как же идет покорение целины. Потом он еще устроился в том же Казахстане на какую-то чуть ли не ртутную разработку, от чего на всю жизнь остался болен. При всей своей моложавости он был, вероятно, старше всех на курсе в том числе и меня, а я тоже не был среди подростков.

            Я своего комсомольского билета не рвал, но со времени окончания школы, то есть пять лет, взносов не платил и на учете нигде не состоял, объяснял сперва в рижском институте, а потом в университете, что вот-вот учетную карточку получу и сдам, но в Риге меня через полтора года исключили, в Москве — перевели на заочный и так без этого обошлось. Но Юру факультет увлекал в противоположную сторону. Он осторожно восстановил свой комсомольский билет и я, учась с ним, видел как Юра все более ласково общается со всеми, кто может ему быть полезен, от кого зависят его характеристики и в будущем — карьера, куратором нашей группы Татариновой, с любой секретаршей в учебной части. Меня это возмущало:

            - Тебе что — мало того, что ты испытал?

            Юра не отвечал, но все было ясно — он выбрал свой путь. Даже не формулируя это тогда, я воспринимал поведение Юры, не просто как приспособленчество и цинизм, но скорее даже как измена, бесчестье. Ничто не мешало моим хорошим отношениям с ребятами, выросшими в коммунистических семьях, искренне веривших сперва в Сталина, потом в Ленина, потом в Брежнева, но при этом по своим человеческим качествам остававшимися вполне симпатичными, иногда даже очень нравившимися мне людьми. Но у них не было за спиной ни старинного дома Кирпичниковых, ни его собственного опыта уж точно раскрывающего глаза на партийную риторику. Со свойственным мне юношеским ригоризмом я вернул его подарки (помню — первое русское издание Корана XVIII века) и забрал свой самую любимую и все же подаренную Юре книгу — берлинское издание «Разлуки» - лучшей книги Цветаевой, которая тогда не вошла в первый маленький советский сборник, изданный Орловым, да к тому же даже самиздата тогда практически не было — еще не перепечатывали стихи на пишущих машинках. После этого я с ним лет тридцать только здоровался, хотя первая его жена — Лена Щербакова до сих пор в числе ближайших наших друзей, а старший сын Андрей даже года два работал в «Гласности». Впрочем, они тоже не поддерживали отношений с Юрой. Распад личности, начавшийся под влиянием факультета журналистики у Юры продолжался. На самом деле Юра был добрый человек. Ему очень хотелось, как бредберевскому мальчику быть хорошим для всех. Но притяжение карьеры и денег было для него сильнее.

             В конце первого семестра (то есть зимой на первом курсе), когда университетское руководство, глядя на мои документы, возлагало на меня большие надежды, экзамен по самой главной и величественной дисциплине, изучавшейся на факультете журналистики все пять лет и в просторечии называемой «Тыр-пыр», а в программе - «Теория и практика марксистско-ленинскогоучения о партийно-советской печати» (я очень гордился, что года за три выучил ее название) принимал у меня лично профессор Портянкин в присутствии специально пришедшей дамы из общеуниверитеткого комитета комсомола. Достался мне легкий билет: статья Ленина «Партийная организация и партийная литература». О том, что партия должна всегда и во всем контролировать партийную (пока советская власть не наступила) литературу, а та во всем ей подчиняться. Но в моей голове эта элементарная мысль никак не помещалась. Я пытался найти и пересказать хоть что-то цивилизованное из этой трехстраничной статьи и, наконец, сказал с отчаянием:

            - Но я ведь читал ее несколько раз.

            Благоволение ко мне (и, по-видимому, надежды) экзаменаторов было так фантастически велико, что меня прямо с экзамена отпустили в библиотеку прочесть статью еще раз. Я добросовестно прочел ее дважды, вернулся к ожидавшим меня экзаменаторам, но по-прежнему ничего внятного сказать не мог. Я искренне пытался найти в ней хоть что-то приличное, но даже этой малости в ней не было. Оказалось, что я органически не способен к усвоению простейших истин. Мне с большим разочарованием поставили четверку, а через пару месяцев выяснилось, что лучше и старостой группы меня не оставлять. Таким недолгим и жалким оказался мой роман с идеологическим руководством университета.

            К несчастью, у меня уже не хватало ни сил, ни времени для серьезных занятий в университете вещами более полезными, чем «Тыр-пыр». Правда, факультет журналистики не блистал крупными учеными и далеко не всех преподавателей можно было причислить «к цвету русской интеллигенции», как  об этом пишет кто-то из однокурсников.

            Все-таки, это были пусть и обломки, но все же Московского университета. Чувство собственного достоинства проявили все преподаватели, когда в шестьдесят восьмом году меня выгоняли из университета. Ни один не поддержал лживый приказ Засурского о моем отчислении «за академическую неуспеваемость». Каждый даже Абрамович — тогда секретарь парторганизации факультета и ей это, конечно, было сложнее всего, написал мне справку о том, что на самом деле я успешно сдал тогда-то такой-то экзамен и какую получил оценку. Некоторые из них, хорошо понимая во что здесь пытаются превратить студентов, пытались даже помешать этому. Бывший декан факультета Худяков еще пытался сделать факультет чуть поприличнее, за что и был уволен. Инвалид-фронтовик Иван Васильевич Слободянюк, читавший лекции по «Истории КПСС» мог сказать с откровенным презрением к своему предмету на лекции, по преимуществу нашим, не очень цивилизованным, зачастую приехавшим из провинции, студентам.

            - Ну что вы здесь сидите и меня слушаете. Вы же в Москве, пошли бы в музей, в Кремль, на концерты какие-то[i].

            Правда, у меня он взял почитать редкую, привезенную мной из Риги, книгу Владимира Набокова (дяди писателя) «Испытания дипломата», изданную, кажется, в Стокгольме, году в тридцать шестом, да так ее и не вернул. Впрочем, может быть и возможности у него не оказалось —я и впрямь на его лекциях не бывал, а его довольно быстро тоже убрали с факультета. Но он, сильно хромавший фронтовик, хотя бы не боялся ни университетского начальства, ни студентов. Замечательную историю об Иване Васильевиче рассказывает и Соловьев в своих записках. Другие преподаватели, может быть, не без оснований, студентам не вполне доверяли. Семидесятилетний Гильдебранд когда-то изобретший морскую мину Гильберандта, а теперь преподававший нам свою систему стенографии для начала попросил каждого дать ему любой образец почерка. Мне это очень понравилось и я с интересом спросил его, не интересуется ли он графологией (тогда запрещенной идеалистической практикой). И вдруг увидел, как этот большой медальный старик испуган самим упоминанием о «лженауке».

            Чудовищно завывавшая и облекавшая в ритмическую прозу свои довольно убогие по смыслу лекции по античной литературе (а я, естественно, читал толстенный учебник Радцига для филологического факультета) Кучборская, увидела у меня, сидевшего на ее лекции в первом ряду, «Сатирикон» Петрония в единственном тогда по-русски, довольно редком издании двадцатых годов, которого она в своем курсе просто пропустила. Но донесла кому-то в деканате, что я прихожу в университет с «вредной» литературой.

            Но был добрейший Василий Васильевич Попов, откровенно гордившийся своей коллекцией паркеровских авторучек (иностранных) и из занятий которого все же можно было сделать вывод, что советская полиграфическая техника не находится на недосягаемой высоте.

            Был, бесспорно, серьезный практик словарного дела - Дитмар Эльяшевич Розенталь и единственный действительно крупный ученый на факультете Александр Васильевич Западов — замечательный исследователь и знаток русской литературы и журналистики XVIII века. О нем упомянула, как о близком знакомом и Ахматова, когда я ее приглашал выступить на факультете. Но Западов хорошо понимая, что советской журналистике нужна не наука, а нечто совсем другое, хотя и считался именно у нас заведующим кафедрой не только занятий не вел, но даже лекций не читал и к факультету журналистики относился с откровенным пренебрежением. Вместо него у нас преподавала очаровательная Людмила Евдокимовна Татаринова. Густая копна светло-желтых волос рассыпались у нее по плечам, она была очень добра, необычайно хороша собой, но русской культурой восемнадцатого века, казалось, не была особенно озабочена.

            Вызывавшая восхищение и зависть у студентов была уже не преподававшая на факультет Галкина-Федорук, специалист в частности и по неформальной русской лексике. По рассказам, возвращаясь вечером домой она столкнулась на тротуаре с несколькими рабочими, возившимися с канализационным люком и мешавшие ей пройти. На высказанное ею неудовольствие один из рабочих ответил, как умел. Тогда разъяренная авторша «Грамматики русского языка» ответила рабочему, используя все свои научные знания. Рабочий растерялся, упал и сломал себе руку. Галкина-Федорук (вдова одного из ректоров Университета) выплачивала ему пособие.

            Наука была этажом выше — на филфаке, где вел курс по семиотике Борис Андреевич Успенский, куда сходилась вся Москва на лекции Аверинцева, где много лет преподавал, а потом был уволен за защиту Синявского Дувакин.

            Конечно, факультет журналистики не мог дать той академической школы, к которой тогда я так стремился и отсутствие которой болезненно ощущал всю свою жизнь. Но мой юношеский скептицизм и неприятие даже того, что он мог дать, конечно, было большим преувеличением.

            Осенью шестьдесят четвертого года тех, кто не поехал на целину отправили в Егорьевский район помогать в уборке урожая. Что мы там делали — не помню. Для меня гораздо важнее были ухаживания за Томой, которые и привели в декабре к свадьбе, посещение с ней Егорьевского музея, где были очень неплохие старопечатные русские книги, а в центре стояло чучело медвежонка «убитого ротой охотников» какого-то егерского полка.

            Размолвку с Сашей Айзенбергом, о которой он вспоминает в записках — не забыл. Что-то я ему сказал для себя вполне естественное и вдруг в ответ получил какую-то комсомольскую отповедь. Саша пишет, что лишь много лет спустя он понял насколько я был умнее. На самом деле я не был умнее — я был гораздо старше немного по возрасту, очень серьезно — по поколению и вдобавок — по отказу от молодости. Они были почти детьми, которым предстояло сформироваться в брежневский период, а я был хотя и молодым,но уже вполне сложившимся не просто человеком, но уже и активным участником той недолгой эпохи перемен и надежд, которую потом назвали «Хрущевской оттепелью». А ведь грань пролегшая как раз осенью 1964 года между этими временами была гораздо жестче, чем нам тогда казалось, да многим кажется и сегодня. К этому времени была опубликована в «Правде» статья Либермана, завершившая то, что потом называли неосуществленным планом Косыгина или планом Дэн Сяо Пина — то есть сравнительно свободного экономического развития Советского Союза. Хрущев по данным некоторых историков, уезжая в последний свой отпуск перед отставкой заявил членам Политбюро, что вернувшись на сессии Верховного совета, предложит проект конституции, предусматривающий создание поста президента СССР и выборность всех депутатов из нескольких кандидатов[ii].Страна могла двинуться по совсем другому пути. Именно этот разрыв пролегал тогда между нами и все мы сполна хоть и по-разному заплатили за него. Я, к примеру, уже тогда до тюрем и убийства сына чего я уж, конечно, не выбирал, заплатил своей молодостью за работу, за публикации, за то, что мне казалось уверенностью в себе. Но их молодость была гораздо веселее и их дети живы, и живут с ними, а у меня нет. Когда все вокруг меня веселились однокурсники замечательной красоты девочки и мальчики, я выбрал работу и потому не думаю, что был особенно умен и прав («Счастлив, кто смолоду был молод»). Да и на факультете, из-за своего несколько высокомерного к нему отношения, получил меньше, чем мог. Впрочем, меня бы все равно выгнали.

            Внешним предлогом для этого уже со второго курса была моя такая же генетическая, как страсть к коллекционированию, стремление к просветительству. Мой прапрадед имел какое-то отношение к воронежской гимназии, его сын мой прадед Константин Иванович Перевозников сперва в Ташкенте, куда был выслан за корреспонденции о картонных подошвах в солдатских сапогах под Плевной, потом в Тифлисе, Воронеже, Киеве был губернским инспектором Народных училищ и насаждал народное образование. Моя бабка Елизавета Константиновна, конечно, закончила Бестужевские курсы и до революции и после преподавала математику, а уже в сороковые годы в коммунальной квартире носила книжки Лескова и Некрасова нашим соседям — дворникам. Так она в пятидесятые годы во времена расцвета советской власти все еще оставалась верна народническим идеям просвещения своей юности. Если прибавить к этому мою мать и моего деда преподававших в институте, то и моя страсть «сеять разумное, доброе, вечное» выглядит скорее наследственным сумасшествием.

            Так или иначе, разобравшись за первый учебный год со своими рабочими делами осенью шестьдесят четвертого года я для начала пригласил Сашу Морозова — известного специалиста по Мандельштаму, сумевшему «пробить», то есть опубликовать в издательстве «Искусство» «Разговор о Данте» - первую вышедшую в России книгу великого поэта с 1928 года, прочесть лекцию о Мандельштаме у нас на факультете.

            На лекцию пришло из тех, кому я сказал и тех кто прочел объявление на факультетской доске, человек пятнадцать. Хорошо, что шестнадцатая аудитория оказалась заперта и в полутьме, после занятий Саша рассказывал, читал, опять рассказывал, задыхаясь от волнения и любви к Мандельштаму:

                                   Бессонница, Гомер, тугие паруса...

                                   Я список кораблей прочел до середины...

                         Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

                                   Что над Элладою когда-то поднялся.

            У Саши горели глаза и выглядел он так же как на его портрете Биргера, который сейчас в экспозиции Третьяковской галереи - по-моему лучшая вещь Биргера. Слушателей было немного, но все же это была первая публичная лекция (пусть и почти нелегальная) об Осипе Мандельштаме, да еще в стенах Московского университета. Знаменитый громадный вечер в высотном доме был существенно позже.

            Опыт мне показался удачным, хотя на слух стихи Мандельштама в своеобразном чтении Морозова воспринимались, конечно, нелегко, а ведь никто из наших сокурсников тогда не читал ни одной его строки и даже «Люди, годы, жизнь» Эренбурга в этой своей части, где были какие-то цитаты, вышли в «Новом мире», кажется, позже.

            После обсуждения с замечательным поэтом, тоже проведшем на Колыме лет пятнадцать, Валентином Валентиновичем Португаловым был выработан проект уже систематических «Вечеров забытой поэзии». Поскольку речь шла о поэтах, но, как правило, расстрелянных или погибших в лагерях, стихи их (издававшиеся в двадцатые годы или никогда не издававшиеся) должны были читать студенты, рассказывать о поэтах — их выжившие современники, да и сами вечера должны были иметь значение не только для факультета журналистики, но и для всей Москвы. Но поскольку расстреливали поэтов не только московских было решено чередовать их с ленинградцами: Николай Олейников, Иван Кулькин, Даниил Хармс, Егор Обалдуев и так далее. Валентин Валентинович предложил включить в их число и поэта выжившего на Колыме — Варлама Шаламова и тут же нас познакомил. Каким-то образом мне удалось получить для вечеров 16-ю аудиторию.

            Прошли вечера Олейникова и Пулькина, я съездил в Ленинград, чтобы найти хоть какие-то остатки архивов Веденского и Вагинова — их вечера тоже планировались. Лидия Корнеевна Чуковская попросила меня найти фотографию Даниила Хармса — она «пробивала» в Детгизе первую книгу его детских стихов. У нас звучали все его лучшие «взрослые» стихи — русской ветви европейского сюрреализма, хотя поставить еще раз пьесу «Елизавета Бам» (однажды она была исполнена в 1929 году в Ленинградском доме печати), конечно, мы были не в состоянии.

            Студентов нашего факультета на вечерах было немного — человек пятнадцать-двадцать. Для них все это было слишком сложно и не так уж интересно. Никто не отказывался мне помочь, с желающими прочесть на вечере почти непонятные для них стихи проблем тоже небыло, но и стабильная группа организаторов тоже не создалась — может быть по отсутствию у меня нужного опыта. Приходили, как правило, с филологического факультета и преподаватели — Успенкий, Дувакин, Синявский и студенты. Приходили старые писатели, как те, кому приходилось рассказывать о поэтах — Рахтанов, Шкловский, Благинина (замечательная поэтесса вдова Обалдуева), Португалов, Бондарин, Белинков, так и те, кому были известны и дороги эти имена и стихи. Набиралось обычно, человек сорок-пятьдесят, далеко не со всеми из них я был знаком.

            И тут во время очередного чаепития уочаровательной Любовь Давыдовны Большинцовой — переводчицы Гарольда Пинтера и вдовы блистательного переводчика Джойса и Дас-Пассоса Валентина Стенича (он тоже был расстрелян, а с его, как говорили, очень откровенными мемуарами я безуспешно пытался познакомиться). Любовь Давыдовна внезапно сказала, что на-днях в Москву приехала Ахматова, но остановилась не у нее, а у Ардовых. Бывая на наших вечерах, она согласилась, что было бы правильно устроить вечер Анны Андреевны и тут же дала мне телефон. Анна Андреевна тут же пригласила меня придти, но поскольку цель была вполне определенной к Анне Андреевне я взял ссобой Лену Смирнову и Гену Угольникова, чтобы не создавать впечатления, что это только моя инициатива. На лестнице пахло кошками. Анна Андреевна была внешне похожа на мою мать, но несколько грубее: нос был крупнее, профиль тяжелее, пористая кожана лице. Но первое разочарование я лишь с трудом припомнил, когда Анна Андреевна заговорила, прочла для нас «В эту ночь мы сошли друг от друга с ума» особенной любезностью изменив в чтении две строки в сравнении с печатным текстом. Это не было принципиально осуществленной позднейшей правкой, но было ее обычным знаком внимания к гостю, почитателю, другу — ему не как всем, так она потом присылала автографы своих стихов с небольшими изменениями. Голос у Ахматовой был хриплым, но с таким богатством модуляций, что я с тех пор не могу слышать ее магнитофонные записи — в них этого богатства нет и мне постоянно кажется, что я что-то теряю, могу забыть, то, что слышал. Потом она достала с полки том «Тысячи и одной ночи», который, как оказалось, был только переплетом с чистой бумагой внутри:

            - Вы что-то по телефону говорили о «Четках», - напомнила она мне и начала читать, кажется, все еще не опубликованный отрывок из воспоминаний о торжественном вечере по поводу пятилетнего юбилея «Четок».

            - Это было в городе, которого уже нет, это было в стране, которой уже нет, - это было в России, в Петербурге, в тысяча девятьсот тринадцатом году, - говорила Анна Андреевна задыхаясь и я вспомнил рассказ Любови Давыдовны о том как, ночуя у нее, Ахматова всегда тяжело дышала, хрипела во сне.

            - Внутри у Ани день и ночь напролет клокотали стихи, — прекрасно сказала Любовь Давыдовна.

            И только после этого, закончив чтение, в «пенале» Ардовых Анна Андреевна начала подробно расспрашивать, куда и зачем мы ее приглашаем. Я описал шестнадцатую аудиторию-амфитеатром, на сто пятьдесят человек, где происходили вечера «забытой поэзии», рассказал какие вечера были, как проходили, кто выступал и кто приходил. Анна Андреевна внимательно не перебивая выслушала меня, подумала и медленно сказала:

            - Нет, так вернуться в Московский университет (замедлив речь и выговорив с особенным ударением его ничего незначащее для нас — чуть лучше Педа, чуть хуже Физ-теха — но имевшее такое значение для нее, для русской культуры название) не могу.

            Я был слегка обижен, не понимая АннуАндреевну, для масштаба которой факультет журналистики был, конечно, мал. Но уменя с Анной Андреевной было множество общих знакомых и я поборов огорчение, начал жаловаться Анне Андреевне (в ответ на ее расспросы) на то, что Николай Иванович Харджиев не показывает свой список пьесы «Елизаветы Бам» Даниила Хармса, которую мы хотели поставить на факультете. Тот экземпляр, который дал мне Николай Леонидович Степанов был без последних строк и потому не годился. Потом сказал, что написал статью об Андрее Белом (Ахматова заметно поморщилась) по материалам Клавдии Николаевны (его вдовы) и архива библиотеки имени Салтыкова-Щедрина — Публичной библиотеки — с нажимом поправила меня Анна Андреевна. В долгом разговоре я опять упомянул по привычке библиотеку имени Салтыкова-Щедрина и Ахматова опять меня поправила. Где-то я некстати процитировал письмо Белого Петровскому из Коктебеля незадолго до смерти, где тот радовался солнцу, морю, отдыху, но жаловался, что за его столик повадился садиться Мандельштам и очень докучает ему своими разговорами.

            - Я не знала более блестящего собеседника, чем Осип Эмильевич. Он никогда и никому не мог докучать, -буквально взвилась своим грузным телом Ахматова.

            Чтобы как-то сгладить неловкость я начал опять жаловаться на Харджиева, который не показывает и всех вариантов стихотворения Мандельштама «Памяти Белого».

            - Ну мне Николай Иванович все покажет, - усмехнулась Ахматова. Вероятно, и благодаря ее какой-нибудь реплике, Харджиев стал и мне показывать все больше из своего архива. Впрочем, у него для этого появились и другие причины.

            Но под конец, глядя на мою форму студента Института гражданского воздушного флота, которую я продолжал донашивать, видя во мне благодаря форме «государственного человека», причастного к каким-то неведомым ей, чужим и загадочным структурам и тайнам, Анна Андреевна внезапно со мной, мальчишкой, начала почти жалобно советоваться:

            - Мне говорили, что дело Таганцева пересматривается — как вы думаете может быть и Колю реабилитируют? Вы ничего об этом не знаете?

            А я, растерянный, даже не сразу понял, что Коля это Николай Степанович Гумилев, но зато ясно ощутил, какой чужой этому отвратительному и непонятному ей миру была пришедшая из «страны, которой уже нет», сама Анна Андреевна.

            Уходя по Большой Ордынке, Лена Смирнова, которая как и Гена весь вечер молчала, вдруг приостановилась и сказала:

            - Ну что ж, теперь можно писать мемуары.

            Вскоре случилось как бы незначительное происшествие, но мне вскоре о нем жестко напомнили. Однажды меня нашел в общежитии кто-то из дежурных на входе в университет и мрачно сказал:

            - У входа вас спрашивают какие-то иностранцы, но я их, конечно, не впустил.

            Спускаюсь к воротам корпуса «В» и вместо иностранцев нахожу там Константина Георгиевича Паустовского (но в отличном костюме), с дочерью и секретарем, да еще приехавших на новенькой черной «Волге». Паустовский с Некрасовым и Андреем Вознесенским перед тем были в Париже и он мне привез письмо от одной из наследниц Ремизова — парижской русской сказочницы Натальи Владимировны Кодрянской, с которой я уже года полтора переписывался и раза два встречался в Москве, когда она летом приезжала к племяннице. Константин Георгиевич знал (а может быть и участвовал?) о наших вечерах, сказал, что собирался написать книгу о Добычине. Наталья Владимировна наивно надеялась, что может пригласить меня с Томой в Париж, а потом повезти в Ниццу и еще куда-то. Но пока я был единственным в России человеком хоть что-то пишущим о Ремизове, она присылала мне его парижские издания (в том числе и на адрес университетского общежития), а потом даже подписала на просоветскую, правда, - другая бы не дошла по почте, но все-таки парижскую газету «Русские новости». А если прибавить к этому, что я переписывался и с другой наследницей Ремизова — Софьей Юльевной Пречель (третий наследник — Сосинский вернулся из Нью-Йорка в Москву, но и он был женат на дочери Виктора Чернова и его бофрером был Вадим Леонидович Андреев, то и дело приезжавший из Женевы). И со всеми ними я регулярно встречался. А если прибавить к этому переписку с Ниной Николаевной Берберовой и Владимиром Васильевичем Сионским — сотрудником «Русской мысль», становится вполне очевидно, что в 1964 году в Советском Союзе хорошо закончится это не могло. Но я совершенно об этом не заботился и жил как свободный человек в чудовищно несвободной стране.

            Да не только страна сам факультет наш был очень непрост. Юд Гаврилов с отвращением пишет, что считал карьеристами всех, кто на факультет стремился вступить в партию. Но на самом деле у этих восемнадцати-двадцатилетних почти детей и выхода-то почти не было, уж если они захотели стать журналистами.

            Ко второму-третьему курсу каждый студент на факультете журналистики уже по меньшей мере понимал, что ему необходим стать членом партии — без этого он не сможет работать в советской прессе, поскольку не будет допущен к директивным партийным документам. Исключения могли быть только для отдела спорта или культуры, где курс партии почти не менялся, но для этого нужно было быть профессиональным спортсменом или хорошо образованным человеком, к чему факультет не готовил. Иначе закончив Московский университет, ты мог работать только в заводской многотиражке да и еще провинциальной, поскольку прописаться в Москве человеческим образом было невозможно, можно было как Аркаша Кудря уехать уж совсем далеко от Москвы и тогда все приобретало более человеческие формы — Россия большая, разная, интересная. Но такое взрослое решение мало кто из них был способен принять.

            Бывало и уж совсем иначе. Однажды, году в шестьдесят четвертом, в общежития высотного здания ко мне подошел незнакомый блондин, учившийся на курс или два старше меня. Не знаю до их пор почему он меня выбрал:

            - Я хочу с тобой посоветоваться.

            Я сидел в кресле в холле, а он стоял высокий передо мной и по-видимому очень волновался — не хотел или не мог присесть.

            - Как ты думаешь, стоит поступать в высшую школу КГБ?

            Я не имел никакого представления о школах КГБ (лишь потом узнал, что туда охотно берут журналистов, историков и радистов, отбирая еще и по внешним данным - потенциальному шпиону полезно быть привлекательным), впервые говорил с этим парнем, да и самому мне не было двадцати трех лет.

            Я начал как-то невнятно говорить, что это неприятная среда, что лучше туда не лезть, по-моему, не дослушав явно неудовлетворенный моим ответом, он отошел. Через несколько десятилетий, узнав его по фотографиям, я понял, что это был Широнин — будущий генерал-лейтенант КГБ, заместитель начальника Второго главного управления (контрразведки). В своих книгах он обвиняет меня в том, что я «развалил КГБ» (к сожалению, это неправда). В каком-то радио интервью он заявил, что на меня «выходили сотрудники иностранных спецслужб». В ответном я назвал все это «бабьими сплетнями», сказал, что человек зачастую не может знать с кем он обедает, существенно то, с кем он сотрудничает, а я одинаково плохо отношусь ко всем спецслужбам. Генерал-лейтенант очень обиделся на «бабьи сплетни», но возразить что-то по существу не мог. Но это уже было через тридцать лет после разговора в университете.

            Впрочем, и в университет все было достаточно очевидно. В декабре шестьдесят четвертого года состоялась наша с Томой свадьба. Проводилась она в громадном зале студенческой столовой на Мичуринском, приглашен был весь наш курс, то есть человек сто двадцать студентов и они через столы плотно уставленные бутылками смотрели на довольно длинный ряд немолодых людей сидевших рядом со мной и Томарой. Кроме наших матерей и родственников там были Сергей Александрович Бондарин с Генриэттой Савельевной, Валентин Валентинович Португалов с Любовью Васильевной, Зинаида Константиновна Монакина-Смольнянка, как и все предыдущие лет пятнадцать проведшая в лагерях, не побывавшие там, но всю жизнь очень близкие к этому — секретарь Луначарскогои пока еще член редколлегии «Нового мира» (разгром начнется с него) Игорь Александрович Сац, замечательные художники и близкие наши друзья Татьяна Борисовна Александрова и Игорь Николаевич Попов. Вероятно, я не всех вспомнил. Молодые и немолодые люди с любопытством смотрели друг на друга, разница была в том, что студенты не понимали, кто перед ними, люди немолодые хорошо понимали какие судьбы ждут таких очаровательных и веселых девочек и мальчиков.

            Вскоре началась зимняя сессия и может быть мое не вполне уважительное отношение к занятиям на факультете, но весьма вероятно какие-то усилия деканата привели к не сдаче мной какого-то одного экзамена. Вызов к Элеоноре Анатольевне Лазаревич — нашему замдекана я воспринял скорее иронически, хотя и не ожидал перевода на заочное отделение. Причем перевод этот был сделан как-то особенно оскорбительно — почему-то не на второй, а вновь на первый курс, да еще на первый семестр, то есть я терял сразу три года в сравнении с другими — два года за чет этого перевода и год, который был лишним на заочном отделении в сравнении с дневным.

            Тем не менее, я не воспринял это как «первое серьезное предупреждение», хотя к концу разговора Элеонора Анатольевна почти взвизгнула:

            - И вообще к вам иностранцы в университет приезжают.

            Я не стал говорить, что это не имеет отношения к успехам в учебе, но заметил, что этим иностранцем, о котором ей сообщили, был Константин Паустовский выдвинутый в этом году на Ленинскую премию. Но все это не имело значения: решение было принято заранее и, может быть, не ею.

            «Вечера забытой поэзии» таким образом, прекратились, но в высотном доме, где нам с Томой после свадьбы дали комнату, я месяца через два устроил выставку трех художников, работы которых по их далекости от социалистического реализма, не показывались не только в музеях, где экспонируются сейчас, но даже ни на каких временных выставках года с тридцатого не могли быть представлены: Веры Ефремовны Пестель, Льва Федоровича Жегина и Татьяны Александровой. Подобные выставки в те годы проводили лишь два человека в Советском Союзе: Николай Иванович Харджиев в музее Маяковского (в доме Бриков на Таганке) под предлогом - «Художники — иллюстраторы Маяковского» и известный коллекционер русского авангарда (один из пяти в то время) Яков Евсеевич Рубинштейн в «Капишнике» - «Институте физических проблем» - его племянник был референтом Капицы. Но институт, естественно, был закрытым и посторонние могли туда придти только на вернисаж, по нескольку вещей Пестель и Жегина там тоже были выставлены. А выставки Николая Ивановича составленные из 25-30 шедевров, естественно, были очень небольшими и длились два-три дня, когда в музей собиралось тридцать-сорок человек знакомых. На первой выставке было три или четыре холста Жегина, как иллюстратора первой книги Маяковского «Я».

            У нас все было иначе. Во-первых, в самом университете было тысяч двадцать пять студентов и тысячи преподавателей и сотрудников, во-вторых, в те годы он был совершенно открыт для всех желающих. Самое же главное — выставка длилась месяца полтора и была во много раз крупнее выставок Харджиева — просто благодаря размерам двусветной университетской гостиной. К счастью, тогда картин русского авангарда не воровали и музеев с этой целью не грабили, но на всякий случай мы установили ежедневные дежурства студентов, в том числе и тех, кто получал (без всякого труда) разрешение на использование гостиной. К сожалению, все это был не наш курс — наши все еще жили на Мичуринском. Но на вернисаж, объявления о котором были не только в университетских корпусах, но и в доме литераторов, Домжуре и других местах была хорошая часть интеллигентной Москвы — Лазарев и Аспатов, Саша и Мариэтта Чудаковы, Борис Успенский и многие, многие другие. Потом приезжали даже целые группы на экскурсии, но давать им вполне внятные искусствоведческие пояснения мы еще не были способны.

            Месяца через полтора меня поймал на факультете тогдашний секретарь парторганизации и сухо спросил:

            - Кто вам, Григорьянц, разрешил устраивать выставку художников-формалистов?

            Я на него, доцента, не помню уже сейчас фамилии, спокойно посмотрел и ответил:

            - А академику Лазареву выставка очень нравится.

            - Это какой, с исторического факультета? - озабоченно спросил парторг.

            Но все это не имело никакого значения — все кто хотел, выставку посмотрел и ее пора было закрывать.

            На митинге на Пушкинской площади я, кажется, замечен не был (потом по факультету бегали «проверявшие») вероятно потому, что минут на тридцать опоздал. Восемнадцатилетний розовощекий Вадик Делоне (внук академика, который в молодости был лаборантом у моего деда) прибежал с филфака, чтобы меня забрать, тем более, что я был дружен с Синявским, а именно его защита была целью митинга — я специально приехал на факультет уже будучи на заочном, но у меня было какое-то срочное дело, стихи «Смогистов» (самых молодых гениев) восторга у меня не вызывали и я сказал, что приду чуть попозже. И пришел. Те, кто рассказывают (к примеру, Лунгина), что первый политический митинг очень быстро кончился и все разошлись, площадь опустела, то ли плохо помнит, то ли там не были. Поскольку я слегка опоздал, сразу уходить мне не хотелось и я еще довольно долго шатался вокруг площади, встречал то одних, то других знакомых, мельком поглядывая, что же твориться вокруг памятника. Демонстранты действительно разошлись, но двадцать или тридцать сотрудников КГБ приказа расходиться не получили и еще часа два бродили по площади под моросящим то ли дождем, то ли снегом. Это была символическая и мрачная демонстрация офицеров КГБ, которые в одинаковых темных пальто плотно окружали Пушкина. Потом мы вспоминали это с Виктором Ореховым (капитаном КГБ, который был осужден за то, что предупреждал диссидентов об обысках), который и был в числе этих гэбистов. На следующий день меня уже в высотном доме поймал очень взволнованный Леша Бабий и стал допытываться был ли я на Пушкинской. Я его там не видел, почему он это выясняет понять не мог и сказал ему, что не был. Он мне тоже не сказал, что он там был и что у него неприятности по партийной линии, а я и не знал, что он член КПСС. Оказалось что филологи, а с ними и Леша Бабий ушли на Пушкинскую — первый в новое время политический митингв СССР с «психодрома» - небольшой внутренней площади перед старым зданием университета, там всегда царило какое-то возбуждение, но у меня не хватало времени туда спускаться. То, что памятник там университет поставил Герцену и Огареву — изгнанным из его стен, меня правда всегда забавляло. Может быть когда-то так же поставят исключенным Андрею Амальрику и Володе Буковскому, немало пережившим и сделавшим для России.

            В целом перевод на заочное отделение мне был скорее удобен, чем хлопотен. Многотерпеливая моя матушка перед свадьбой сказала мне:

            - С расходами на свадьбу я, конечно, тебе помогу, но у меня подошел пенсионный возраст и дальше поддерживать тебя я не буду — себя и свою семью содержи сам.

            Человеком я был, по-видимому, довольно легкомысленным, двигался по своему, казавшемуся естественным и неизбежным, пути. Совершенно меня не испугало, что диплом я получу неизвестно когда, а может быть и не получу вовсе (как и оказалось), а получить работу без него нельзя, да еще с кончающейся через год временной московской пропиской.

            Во-первых, я тут же получил сразу три заманчивых предложения о постоянной работе. 

            Николай Павлович Пахомов — директор музея в Амбрамцеве предложил мне работать у него. Заманчиво это было необыкновенно: жить в усадьбе Аксаковых — Савы Мамонтовы, пользоваться поразительной библиотекой музея. Но Николай Павлович и впрямь был хозяином музея и усадьбы — он выцыганил сперва один этаж (в память о Серове, Врубеле, Мамонтове, с которым был знаком, будучи сам из очень богатой купеческой семьи), а постепенно и весь дом у своего бофрера Веснина, который будучи президентом Академии архитектуры, получил Абрамцево под дом творчества архитекторов. Николай Павлович мне тут же объяснил:

            - Когда я вижу в парке поломанную скамеечку — беру топор в руки и тут же ее чиню.

            И я отказался не только потому, что сомневался в своих плотницких способностях, но и потому, что понимал, как мало гожусь для хозяйствования в чужом доме. Как ни странно это очень огорчило Николая Павловича:

            - Но ведь я ради вас отказываюсь от должности старшего научного сотрудника — только она у меня вакантна.

            Осенью я принял гораздо более экстравагантное предложение одного из выпускников нашего факультета, который сразуже стал главным редактором газеты «Орловский комсомолец» - стать «редактором института общественного мнения» при газете. Что такое «институт обще6ственного мнения» я в свои двадцать три года в шестьдесят четвертом году представлял слабо, но тут же решил, что в газете, где я буду раз в неделю получать целую полосу, можно напечатать много полезного понял сразу же. Для начала я, помня, что это все-таки комсомольская газета и не желая никого сразу пугать пришел к Лидии Густавовне Багрицкой — вдове Эдуарда Богрицкого, которая освободившись из лагеря жила в Лаврушинском переулке вместе с сестрой — Серафимой Густавовной — вдовой Юрия Олеши. А муж третьей ее сестры Ольги Густавовны Виктор Шкловский как-то участвовал в наших «вечерах». У Лидии Густавовны, с которой мы были знакомы благодаря Сергею Бондарину — тоже одесситу, я спросил — нет ли какого-нибудь неопубликованного стихотворения самого почитаемого комсомольского поэта, но все-таки бесспорного поэта. Лидия Густавовна нашла мне неопубликованный вариант, кажется, «Смерти пионерки» и тут же меня познакомила с очаровательной, чуть полнеющей женщиной лет сорока в черном свитере, плотно облегающем шею.

            - Познакомьтесь это Люся — подруга моего сына Всеволода.

            Стихи погибшего на фронте Всеволода Багрицкого тогда были очень популярны, но для меня были наивной поэзией семнадцатилетнего мальчика, зато Елена Георгиевна (несмотря на почти полувековое знакомство, я никогда не называл ее Люсей, как это по ее же просьбе делали почти все — в нашей семье не было принято говорить «ты» и называть по именам, да еще сокращенным всех знакомых — исключение я делал по необходимости для факультета и для тюрьмы). Но Елена Георгиевна мне понравилась очень. Она была той, редкой, но все же встречавшийся в шестидесятые годы, породы людей, которые жили стихами. Как писала, кажется, Ахматова о Пастернаке: «Его стихами можно жить, как кислородной подушкой». Через двадцать с лишним лет, когда меня освободили в числе первых десяти из Чистопольской тюрьмы, конечно, благодаря развороту в «Нью Йорк Таймс» Билла Келлера, списку Рейгана переданного в Рейквявике Горбачеву, моей собственной неожиданной хитрости, но и в очень большой степени письму Сахарова Горбачеву о том, что он просит до его возвращения из ссылки освободить из тюрем хотя бы тех, кого он лично знает, Андрей Дмитриевич лукавил, читая сами и передавая журналистам «Бюллетень «В», который я редактировал. Это и было мое возвращение в журналистику (в нашей семье, как правило, плохо кончавшееся — я помнил об опыте прадеда Константина Ивановича), изредка я жалел о недостаточно изученных на факультете технических основах редактирования. Но я понимал, что литературоведением я уже не буду заниматься никогда — склад мышления ему не вполне соответствует, да и уровня Аверинцева я уже никогда не достигну — а меньшее, конечно, не интересно. Тогда «В» был единственный неподцензурный источник информации о жизни в Советском Союзе, они знали, что это от меня, но сам я у них в те годы никогда не был — понятно было, что и второй арест неизбежен, но я все же пытался его оттянуть. Знаком я был, да и то в давние времена тогда только с Еленой Георгиевной.

            Тем не менее, в гостинице в Орле, в номере снятом для меня редакцией, я прожил всего неделю. Правда выпустил положенную мне полосу, провел занятие литобъединения при газете, но тут редактору последовал срочный звонок из Москвы: я в Орел увез полтораста писем, полученных Евтушенко и редакцией «Юности» по поводу поэмы «Братская ГЭС». Поэма была выдвинута на Ленинскую премию и я должен был написать обзор писем. Обзор этот понадобился гораздо более срочно, чем мне было сказано и мне пришлось срочно ехать в Москву, надеясь, конечно, через пару дней в Орел вернуться.

            Но в Москве Олег Михайлов, который  по природной своей доброте постоянно мне помогал, а в это время собирался уходить с должности заведующего отделом критики журнала «Юность», тут же привел меня к заместителю главного редактора журнала Сергею Николаевичу Преображенскому и мне тут же было предложено заведовать отделом критики в журнале, правда, с одним условием (без него нашелся бы кто-нибудь и постарше) — вместе с Сергеем Николаевичем (а на самом деле, конечно, вместо него) мы будем писать для серии «Жизнь замечательных людей» книгу о Фадееве. Договор с издательством уже был, материалы были собраны:

            - Я получу для книги его предсмертную записку Хрущеву, - сказал Преображенский. Много лет он был заместителем генерального секретаря Союза писателей СССР, то есть, по-видимому, чекистским контролером Фадеева, все о нем, конечно, знал и теперь хотел издать популярную книгу. Я знал, конечно, и о Фадееве и о Преображенском тогда гораздо меньше, но подлинная история русской литературы меня интересовала всегда и я тут же согласился.

            В «Юности» на первый взгляд было очень много интересного. Приходили сгорбленные старушки очень плохо говорившие по-русски — сестры Дзержинского, печатались воспоминания Микояна, однажды дверь моего микроскопического кабинетика рывком открыл невысокий лысый крепыш лет шестидесяти и в дверях выпалил:

            - Я — Генри!

            Мне он почему-то страшно не понравился и я радостно улыбаясь, ответил ему:

            - А, «Короли и капуста», - хотя и прекрасно знал, что был очень популярный в те годы публицист, автор сенсационной перед войной книги «Гитлер над Европой», которая с оторванной обложкой — Эрнста Генри тоже посадили в последние годы жизни Сталина, была у двоюродного моего деда Константина Чарнецкого.

            Генри обиженно выскочил и слава Богу— тогда я не знал, что он в эти годы «работал» и с Сахаровым и с Солженицыным, а в конце двадцатых годов именно он завербовал в Англии Берджеса, положив начало «Кембриджской пятерке».

            Юнна Мориц мне предложила написать вместе сценарий мультика по сюжетам Хариса, но у нее начался очередной приступ хандры и ничего из этого не вышло. Как раз в моей каморке Евгений Александрович Евтушенко «обрабатывал» и пытался купить только что вернувшегося из ссылки Иосифа Бродского. Я, поняв к чему идет, плюнул и вышел.

            Алла Гербер — тогда звезда журналистики, одна из блестящих очеркистов «Известий» при Аджубее хотела поработать в «Юности», где была вакансия в отделе публицистики. Еврей Вишняков — работающий член редколлегии ей отказал. Корабль и так перегружен «лифшицами». Евреем был ответственный секретарь Железнов, весь отдел Сатиры — Марк Розовский, Аркаша Арканов и Гриша Горин. Кроме этого Натан Злотников в отделе поэзии и они очень боялись окрика из антисемитского ЦК КПСС.

            И все-таки все это шло мимо меня. Я не понимал самого главного, потому что был абсолютно чужд и глух к этому, какое значение имел журнал для советского общества больше двадцати лет. Об этом мало что написано, да и я это понял только в последние годы, но фантастическая популярность журнала с тиражом около пяти миллионов («Но мы не догнали еще журнал «Здоровье», - с отвращением говорил на редколлегии Олег Чухонцев) при всем казалось бы не таком высоком уровне прозы молодых Васи Аксенова и Толи Гладилина, стихов Вознесенского, Рождественского и Евтушенко, а потом многие годы их все новых и новых продолжателей оказали на десятки миллионов читателей (практически — на все советское общество) влияние, вероятно, гораздо большее, чем «Новый мир» и «Известия» при Аджубее. «Юность» была почти аполитичной, в глубоко идеологизированной стране и это была тихая революция, которую никто не заметил. В том числе и я.

            Мало того, что я был глубоко равнодушен к «палаткам на снегу» и всей подобной около комсомольской идеологической псевдоромантике. Но и у очень симпатичного мне Булата его:

И если вдруг, когда-нибудь

Мне уберечься не удастся

Какое б новое сраженье

Не покачнуло шар земной

Я все равно паду на той,

На той единственной, гражданской

И комиссары в пыльных шлемах

Склонятся молча надо мной.

            Мне было абсолютно чуждо. И «десять дней, которые потрясли мир» с Высоцким у Любимова мне казались апофеозом варварства. И Шатровские «Народовольцы» и «Большевики» в «Современнике» ничего кроме скуки у меня не вызывали — в крови, от бабушки, от дедов я знал, что такое народовольцы и с их исступленным самопожертвованием и бессмысленным приближением разбойного семнадцатого года и уничтожение Сталина с помощью Ленина, как сказал когда-то Яковлев, рассказы о каких-то мифических ленинских нормах меня совершенно не интересовали. И полная чуждость и либеральному советскому миру, которую я ощутил в «Юности» и которая продолжала сказываться и в диссидентской среде, где большинство медленно и с трудом переживало разочарование в «коммунистических идеалах» на самом деле создавало мне много внутренних проблем. Отвечая Саше Айзенбергу я написал, что не был умнее студентов постигающих «Теорию и практику марксистко-ленинского учения о партийно-советской печати» я просто был на поколение старше. На самом деле оказалось, что я был старше на два поколения, но то поколение русской интеллигенции, которое мне было ближе всего было уничтожено почти поголовно.

            Юра Визбор, который в это же время едва не был выгнан из радиостанции «Юность» - мы с ним периодически встречались в радиокомитете — я делал передачи для Литературо-драмматического вещания, где работала Марина Левитанская (жена Юры) и Ксана Васильевна, очень переживал, волновался— он, действительно, с радиостанцией «Юность» терял свою среду, свой мир, многочисленных друзей. Я, когда был уволен из гораздо более значительного, чем просто радиостанция, самого популярного в мире литературного журнала и не с должности литсотрудника, а заведующего отделом (правда, без подчиненных) совершенно не переживал. Это был чужой для меня мир и мое увольнение было для меня естественным.

            В 1964-м году шла ожесточенная борьба между либеральными советскими органами печати, которым принадлежал «Новый мир» и отчасти «Юность» и консервативными - в первую очередь журналами «Октябрь» и «Молодая гвардия». На самом деле это было отражением политического столкновения в Кремле, о чем я и пишу сейчас в своей книге, но так или иначе ЦК ВКЛСМ и лично первый секретарь Павлов стремились получить в свое распоряжение журнал «Юность», который был органом Союза писателей СССР, как и «Новый мир». Борис Николаевич Полевой, был членом ЦК КПСС и опытным партийным НКВД-шным работником и успешно отбивался. Поскольку получить журнал «Юность» в свои руки не удавалось в ЦК ВКЛСМ решили создать ему конкурента, для чего была выбрана «Сельская молодежь». К 1965-му году ее редакция была усилена известными молодыми либералами Фазилем Искандером, Олегом Михайловым, а первый номер с громадным словом «Молодость» на обложке, которое предполагалось в будущем сделать новым названием журнала, включал в себя стихи Булата Окуджавы, «Записки на манжетах» Михаила Булгакова, «Стланник» Шаламова и что-то еще столь жесенсационное. Номер этот долго пробивался в цензуре, вышел с большим опозданиеми журнал «Юность» ответил на его выход, как и полагалось достойному советскому изданию. Тут же был написан донос, который должны были подписать все сотрудники редакции об антипартийном содержании журнала ЦК ВКЛСМ «Сельская молодежь». Я был в это время в редакции, хотя и заведующим отделом, но только на договоре уже второй трехмесячный срок. Большого доверия у начальства я не вызывал и мне этот донос никто для подписи не дал, но кто-то из сотрудников журнала проговорился и я начал бегать из одного отдела в другой, возмущаясь тем, что делает редакция. Думаю, что все к этому времени этот донос уже подписали. Так или иначе, на следующий день меня пригласил ответственный секретарь журнала Железнов и сказал: «Вы знаете, Сергей, вообще-то срок Вашего договора еще не истек, зарплату мы Вам выплатим, но лучше завтра уже не приходите на работу».

            Но на факультете пару лет у нас с Томой все было спокойно. Иногда мы снимали комнату в Москве, иногда оказывалось, что Томина соседка по общежитию на самом деле сама живет в городе и я перебирался в высотный дом.

            По ночам пел и играл на гитаре Женя Грачев, Саша Забаркин (со следующего курса) ездил в Шереметьево за бутылкой. Сандро Тушмалишвили (аспирант-телевизионщик) и Медея стали моими друзьями на всю жизнь. Жаль, что сейчас как и Тома в Париже.

            Среди других приработков в одно время я руководил литобъединением при МГУ. С нашего факультета ни одного студента не было, хотя Минашкин всегда писал стихи, но в это время он, кажется, уже ушел в институт Патриса Лумумбы — откровенно ГэБешный для подготовки дружественных Советскому Союзу африканских и латиноамериканских политиков, а иногда и террористов — там подвизался и знаменитый Карло Ильич Санчес. Но оттуда было легче уехать Заграницу, там вступить в партию и от скучной безысходности нашего факультета и всей советской жизни некоторые студенты преодолев брезгливость и опасения уходили «к Лумумбе». Помню, как Валера что-то говорил мне об этом с веселым отвращением. Юд Гаврилов написал в воспоминаниях, что все-таки вступил в партию лет в тридцать, когда понял, что иначе ему не откроют визу в плавание.

            В литобъединении мне запомнился лишь один бесспорный поэт — Иван Иванов, музыка стиха которого, при еще неумелой технике, так явственно звучала, что не услышать ее было невозможно.

            Приходил и восемнадцатилетний крепыш с экономического факультета Женя Сабуров, стихи которого мне казались излишне усложненными и не вполне поэзией, а результатом образного мышления. Но Женя однажды (и, вероятно, не один раз) привел своего очаровательного приятеля из Архитектурного института Мишу Айзенберга — тоже тогда еще очень молодого поэта.

            Однажды, когда мы остались втроем Миша сказал мне:

            - Давайте организуем свой новый свободный журнал.

            Я не стал расспрашивать Мишу как именно он это себе представляет — было ясно, что он имеет в виду чисто литературный журнал вроде «Синтаксиса» Алика Гинзбурга. Но я уже точно знал, что в СССР — это не литература, а политика, считал по наивности, что политика всегда вредна литературе (что и было одной из причин моего первого ареста — со стороны это воспринималось трусостью, ну а трусливого человека, да еще в такой среде как я КГБ считало просто своим долгом додавить) и я медленно и серьезно ответил:

            - Я этого не слышал, Миша.

            Миша, кажется, почти не обиделся и презрения ко мне не испытал, дружба с ним и его дивной красавицей и умницей женой Аленой сохраняется у меня до сих пор и как раз благодаря его помощи и Лени Глезерова, когда я вернулся после первого срока Юра Фрейдин для меня нашел в доме для престарелых больного и всеми забытого Варлама Тихоновича Шаламова.

            С недавно умершим Женей мы в девяносто первом году были в августе в Белом доме, но он — в ранге вице-премьера и даже два дня (после ухода Силаева) премьера у Ельцина.

            Через несколько лет я вдруг узнал, что Женя родом из Ялты и поэтому тогдашний крымский президент Юрий Александрович Мешков (тоже выпускник нашего университета) все более стремившийся к отделению Крыма от Украины, пригласил Сабурова стать в Крыму премьер-министром. Женя оговорил свое согласие тем, что он приедет о своей командой и предложил мне, как человеку хорошо знакомому и с украинским и с татарским национальными движениями, стать в самостоятельном Крыму (в то время как раз и шел парад суверенитетов) — министром иностранных дел. Я в августе отказавшийся возглавить комитет по контролю за КГБ, считая, что контролировать двести генералов я не смогу, а быть для них ширмой — не желаю, теперь с трудом прикидывал смогу ли восстановить разгромленный дотла (кажется, уже в третийраз) фонд «Гласность» - тем же КГБ, естественно, и потому на предложение Жени согласился и даже отнесся к нему вполне серьезно.

            Встретился в Кремле с помощником Ельцина Батуриным, напомнил, что в Турции, хотя и не называются татарами живут восемь миллионов потомков крымчаков, бежавших от русского завоевания. Съездил в Киев, поговорил с премьер-министром, кажется, Паламарчуком, но тот был совершенно растерян, думал о чем-то своем, а говорил почему-то о «живой и мертвой воде». После чего спецрейсом из Жуковского, на правительственном самолете, естественно, мы прилетели в Симферополь.

            Крымские татары были абсолютно разумны и достойны, Мустафу Джамилева я хорошо знал по диссидентскому движению, так что в Бахчисарае проблем не возникло, но живший в роскошном Фаросе-резиденции, которой нет, вероятно, ни у одного американского миллиардера крымский президент Мешков был совершенно невменяем. Письма президенту Соединенных Штатов о независимости Крыма он уже отослал по почте. Потом но, правда, нашел для себя «личного представителя» - бывшего бухгалтера какой-то мелкой фабрики в Керчи, который не только не знал ни одного иностранного языка, но и по русски говорил с трудом. Ответить на вопросы журналистов, как я попал в такую компанию, я не мог, невнятно говорил, что теперь с Сабуровым все будет лучше, но очень быстро понял, что лучше не будет. Дней через десять, извинившись, я вернулся в Москву. Бедный Женя боролся почти пол года и вернулсяв Москву с инфарктом. Я так и не приехал в Севастополь, а это все же следовало сделать — там во время войны погиб мой дядя Игорь Константинович Перевозников.

            в Москве в Измайлово в деревянном двухэтажном бараке жили мои дважды двоюродные бабушка и дед — Константин Константинович Перевозников, который был братом моей бабушки и Ариадна Павловна— сестра моего деда, поскольку они были мужем и женой получалось, что они для меня родня в двойне. Константин Константинович сперва был очень талантливым скрипачом, я до сих пор жалею, что тетка после его смерти кому-то подарила его скрипку, узнав, что она не работы Амати. Скрипка была действительно еще маленькой, конца семнадцатого века, в драгоценном мозаичном футляре, но как сказали профессионалы это была ранняя тирольская, а не итальянская скрипка. Тем не менее, дарить ее в качестве учебного инструмента для какой-то девочки, на мой взгляд, все же не стоило. В качестве инженера у Константина Константиновича было много изобретений и около десятка патентов, главным из которых было создание турбобура в конце пятидесятых годов совершенно необходимого инструмента для бурения нефтяных и всяких других скважин. Константин Константинович получил патент, были проведены промышленные испытания, после чего стало ясно, что он бесспорный кандидат на Сталинскую премию. Его начальник тут же предложил ему соавторство, Константин Константинович отказался, тогда испытания были прекращены, в проект были внесены незначительные изменения, с которыми он и был запатентован и начальник Константина Константиновича получил премию первой степени и массу всяких преимуществ. А Перевозниковы продолжали жить в каморке в деревянном двухэтажном бараке, которыми в тридцатые годы было застроено Измайлово. Им предлагали еще и соседскую комнату, но Ариадна Павловна уже привыкшая к советской жизни, сказала — зачем нам вторая. Советский демагогический аскетизм для народа (вплоть до нищеты) успешно эксплуатировавший идеалы «Черного передела» был, конечно, внутренне близок всем Перевозниковым. Главным в их жизни были, конечно, не комнаты и может даже не изобретения, главным была память об их сыне — о моем дяде Игоре, погибшим на фронте. По моему, он был лет на десять моложе моей мамы, родившийся в 1908 году, и в году 38-ом был призван в армию. Попал в войска НКВД — выбирать тогда не приходилось — в конвоирование поездов с заключенными. Будучи интеллигентным мальчиком из народнической семьи, сразу же начал передавать их письма домой и пытаться хоть как-то им помочь. Довольно скоро был в этом изобличен, но началась финская война и он был отправлен туда уже в штрафном батальоне, на этой войне выжил, вскоре началась большая война. В 42-ом году он оказался в Севастополе по-прежнему в составе штрафного батальона. Кто-то из его товарищей был ранен, еще была связь с большой землей и попав в госпиталь он привез Ариадне Павловне письмо от Игоря. Тот писал, что положение их безнадежно, все кто могут бегут или прячутся в крымских пещерах. Ариадна Павловна успела ему ответить. Она сама мне показывала свое письмо, где в первых же строках было написано, что если ты побежишь — ты мне не сын. Из Севастополя, как известно, и обычные соединения большей частью вывезти не удалось, а уж о том чтобы вывезти штрафников никто ине думал. Месяца через два Ариадна Павловна получила похоронку на сына, а еще через месяц вернулось так и не доставленное Игорю, но прошедшее военную цензуруее письмо, где цензор красными чернилами подчеркнул эту фразу и написал размашисто: «Вот настоящая мать». После смерти Ариадны Павловны (я был в тюрьме), тетка выбросила все ее письма. Зная, что оно было среди них, я думаю, что она была неправа.

            Константин Константинович последние годы писал записки, об этом он не написал, но написал о Склифосовском, который лечил его от туберкулеза, наши семьи были дружны со Склифосовскими и Флоренскими еще по Тифлису, написал что-то о гражданской войне...

            Но пока еще до поездки в Крым было далеко, мы с Томой спокойно учились на факультете журналистики и, казалось, ничто не нарушает спокойного течения жизни. Но года через два, после моего перевода на заочный, нас слегка задели.

            Тома училась в первой — международной группе и ее, как и других студентов этой группы, после четвертого курса должны были послать заграницу в качестве стажеров-переводчиков — все они, кроме диплома журналистов получали и удостоверение переводчиков. Делалось это через ГКНТ (Государственный комитет по научно-техническим связям). Комитет этот, как теперь известно, но тогда мы ничего этого не понимали, занимался в первую очередь кражей современных технологий на Западе, размещал заказы на эту же работу в КГБ, и был таким образом, очень важной государственной структурой, возглавляемой зятем Косыгина Гвишиани. Для студентов эта месячная или двухмесячная практика была проверкой на политическую зрелость и надежность, для ГКНТ — еще и некоторая экономия — им, как еще не имеющим диплома платили раза вдва меньше. Но Тому, явно из-за моей плохой репутации, не захотели близко подпускать даже к этим предварительным государственным секретам. Медицинская комиссия обнаружила у нее на предплечье родинку, которая в жарком климате якобы смогла превратиться в раковую опухоль и хотя родинки были и у других, она одна была безоговорочно забракована. Ей было, правда, предложено родинку удалить, но операция и выздоровление должны были занять столько времени, что ни в Египет, ни в Алжир, как ее одногрупники, уехать она уже не успела бы. Для ГКНТ и вообще для поездок заграницу с родинкой или без Тома не годилась. Впрочем, все это было ясно заранее и мы не переживали. Но наступила весна шестьдесят восьмого года и на наш факультет на стажировку приехал десяток студентов-журналистов из пражского Карлова университета. Как веселы и красивы были эти двадцатилетние мальчишки и девчонки. Их, естественно, сразу же пригласил к себе Засурский и спросил, кто старший в группе:

            - У нас нет старшего.

            - Кто из вас член партии?

            - Среди нас нет членов партии.

            - Ну тогда кто комсомолец?

            - Мы не комсомольцы.

            На этом Засурский встречу прекратил, никаких заданий и планов их стажировки — не дал, но поселил в общежитие. Это и была пражская весна на нашем факультете. Ребята принимали деятельное участие в наших вечерних застольях, они были свободнее нас и то и дело происходили по большей части скоротечные, но чаще веселые романы. Одну из девушек я возил в Троице-Сергиеву Лавру и помню ее ужас, когда она попала в местный туалет. Ввода войск в Чехословакию я уже не застал в университете — был исключен к этому времени. Но наши очаровательные стажеры, как мне рассказывали не только рыдали, услышав об этом, но вернувшись в Прагу, двое были соавторами «Двух тысяч слов»и, кажется, четверо — эмигрировали.

            Но шестьдесят восьмой год был выпускным для Томы и для всего нашего курса, стал он последним и для меня на факультете журналистики.

            Сперва все казалось очень благополучным. Тома перевела книгу Гертруды Стайн о Пикассо и я ее предложил журналу «Иностранная литература» ни одной книги Стайн по-русски тогда не было, да и английских было лишь две-три в советских библиотеках. 

            Тома решила писать диплом о Гертруде Стайн и Нина Николаевна Берберова из Принстона ей любезно прислала все основные книги, отсутствовавшие в СССР. Декан — Ясен Николаевич Засурский сам вызвался руководить ее дипломом, чего ни разу не было ни с одним другим студентом. Казалось бы все идет хорошо. Я понемногу сдал все экзамены за зимнюю сессию, чтобы быть допущенным к летней. Сдал в течение весны, когда мне было удобно, то есть не со всей группой, но на заочном это вполне разрешалось. Отметки ставились в зачетную книжку и в отрывные листки, выданные для сдачи экзаменов в учебной части. У меня, правда, после сдачи экзаменов вдруг пропала зачетка. Большого внимания на это я не обратил: пропала — выдадут новую.

            Мы довольно безмятежно жили рядом с Поповыми на даче в Троице-Лыково, с весны был куплен большой запас крупы и утром я набирал в лесу небольшую сумку грибов — в основном свинушек, Тома из них варила суп, а на второе — жарили грибы в сметане, которой нас ссужала хозяйка. Кажется, мы уже вернулись из летней поездки в Ленинград с Поповами, когда Тома зайдя на факультет, вдруг обнаружила висящий приказ о моем отчислении «за академическую неуспеваемость». На следующий же день я помчался в университет. В учебной части те же девицы, которые выписывали мне отрывные листки для сдачи экзаменов и принимали их у меня с оценками и подписями преподавателей ничуть не стесняясь заявили, что никаких отрывных листков я им не сдавал, а соответственно и не сдал шести экзаменов.

            - А где ваша зачетная книжка?

            И тут я понял, что пропала она у меня не случайно. И я впервые проявил некоторое упорство. Не то, чтобы факультет журналистики был мне особенно дорог, но меня возмущала наглая сфабрикованность происходящего, да и к тому же отсутствие диплома лишало меня надежды на какую-либо постоянную штатную работу. Наглость девиц в учебной части была особенно противна не только потому, что факультет тогда был маленький, все друг друга хорошо знали и забыть они ничего не могли, но еще и потому, что меня они помнили особенно хорошо: за годы пребывания на заочном отделении во время работы в журнале «Юность», да и позднее и они регулярно у меня выпрашивали очень ценимые тогда билеты на выступления Булата Окуджавы и Евтушенко — то в Дом литераторов, то в Политехнический музей, куда я сам не ходил.

            Крашеные блондинки смотрели мне в глаза, улыбаясь, ни тени стыда на лицах их не было. Декан Засурский был более мрачен, но повторил, что никаких оснований утверждать, что я сдал экзамены у меня нет. Но факультет наш был совсем маленький и все преподаватели меня тоже хорошо помнили. За неделю я обошел всех шестерых и каждый, проявив большое достоинствои даже смелость, поскольку хорошо понимали в чем дело, написал мне справочку о том, что такого-то числа мной был сдан экзамен и получена такая-то оценка. К тому же одним из этих преподавателей (по литературному редактированию) была в это время секретарь парторганизации факультета Абромович, которая была очень жестким специалистом и я ей трижды пересдавал экзамен. Но и представления о человеческом достоинстве у нее были, как выяснилось, столь же твердыми и она без разговоров написала мне справку. С шестью справками о сданных экзаменах я пришел к декану, но мне было сказано, что он уехал в США, без него приказ отменен быть не может, а когда он вернется я все равно буду отчислен за несдачу теперь уже летней сессии, к которой я не допущен. Тогда я пошел к университетскому юристу и в ректорат. Мне было сказано, что все решается на факультете, но скандал разрастался и хотя Засурский якобы был в Америке на доске объявлений появился за его подписью новый приказ о моем отчислении «за профессиональную непригодность».

            Но все эти годы худо ли, хорошо ли, но мы жили в основном на мои литературные заработки. После работы в «Юности» я сделал десяток передач в литературно-драматической редакции Всесоюзного радио, писал внутренние рецензии в журналах «Москва» (для дивной и добрейшей Евгении Самойловой Ласкиной) и «Знамя» (для Гали Корниловой), напечатал около сотни статей в Краткой Литературной энциклопедии и даже что-то для Комитета по ленинским премиям. Вероятно, что-нибудь я еще и забыл. Так или иначе я обошел все редакции, где я печатался или сотрудничал и получил об этом справки. Думаю,что ни у одного преподавателя на нашем факультете не было такого послужного списка — студенты тогда вообще почти не печатались. Теперь у меня уже было две пачки справок: о сдаче экзаменов и о явной профессиональной пригодности, но в деканате меня с ними не принимали. Тогда по моей просьбе Марья Васильевна Розанова (жена Андрея Донатовича Синявского, который в это время был в лагере) дала мне телефон Эрнста Когана — его адвоката, который мне, однако, сказал, что советские суды таких дел не рассматривают, но посоветовал обратиться в Комиссию по парт. сов.контролю 

            - Там сидят старички, которые во всем копаются, может быть, они вам помогут.

            К несчастью, в эти дни умерла моя бабушка — Елизавета Константиновна и я уехал в Киев проститься с ней. Но дня через три-четыре рассказал маме обо всем, что происходит в Москве. Матушка моя, которая никогда никому не жаловалась, никого ни о чем не просила ни за себя, ни за меня, здесь внезапно сказала:

            - Я посоветуюсь с Иваном Трофимовичем.

            Имелся в виду академик Щвец, которыйтак же как Тамм, Делоне, Сухомел и Лифшиц был учеником моего деда. А дед мой действительно был крупным ученым и хотя как и все профессора Политехнического института ушел с белой армией до Одессы, но не уехал в эмиграцию, где у него были и научное имя и состоятельные родственники, а единственный вернулся в Киев— там оставались жена и обожаемая дочь моя мать. Он, естественно, никогда не вступил в партию и даже отказался читать лекции по украински отчего не стал академиком, но не от дурного отношения к украинцам, напротив среди его друзей было много выходцев из старых украинских семей, просто как серьезный ученый, он не считал себя вправе создавать всю научную терминологию на мало знакомом ему языке. Читать же лекции на «суржике» - деревенской смеси русского и украинского он, естественно, считал непристойным. Но дед был автором проекта одной из гидроэлектростанции по плану ГОЭЛРО - Свирской и умер от опухоли мозга в 36-м году до того как начались повальные аресты. К тому же дед был одним из последних русских ученых, кого немцы продолжали приглашать в Германию, да еще и с учениками.

            Сын Ивана Трофимовича был маминым студентом, сам Швец был научным руководителем маминой диссертации, но кроме всего остального был президентом Академии Наук Украины. Щвец охотно согласился со мной поговорить, пригласил меня к себе, внимательно выслушал, посмотрел справки о сданных экзаменах и редакционные удостоверения, хмыкнул и сказал:

            - Журналистика в Киевском университете на украинском языке и тебе это, вероятно, не интересно. Но у меня есть приятель в Москве, зам. министра высшего образования Урнов, возьми телефони позвони ему — он тебя примет.

            Действительно через неделю я входил в кабинет заместителя министра, который к тому же сказал, что до этого был ректором Московского университета. Был он высок, очень представителен и интеллигентен. Я был в столь официальном советском кабинете впервые и думал с некоторым недоумением — неужто и отсюда может исходить какая-то справедливость и здравый смысл.

            Меня он тоже внимательно выслушал, но сказал:

            - Вы понимаете, я — заместитель министра по научной работе и к учебным заведениям отношения не имею. Я сейчас позвоню заведующей отделом ВУЗ'ов Горчаковой и вы ей все расскажите.

            Еще дней через пять я уже все рассказывал немолодой крашенной блондинке с княжеской фамилией, которая никак не комментировала мой рассказ, взяла «для проверки» справки об экзаменах и бумаги из редакций и на прощание сказала:

            - Приходите через десять дней, во вторник, в два часа, я к этому времени все выясню.

            Естественно, во вторник в два часа я постучался в ее кабинет. Горчакова перебирала какие-то лежавшие перед ней бумаги, указала на стул рядом с ее столом и попросила немного подождать, пока она закончит предыдущее дело. Я терпеливо прождал минут пять и тут зазвонил стоящий перед ней телефон. Говорила она громко, четко и все было слышно.

            - Да, да Горчакова. Да, я все понимаю. Григорьянц, да, понимаю. Да, да КГБ, Григорьянц. Все понятно. Да, да, Григорьянц, КГБ. До свиданья.

            Разговор по телефону явно носил декоративный и демонстративный характер и столь же явно был приурочен к моему приходу. Но делая вид, что все это не имеет ко мне никакого отношения Горчакова сказала:

            - Мы тут во всем разобрались, экзамены вы сдали не вовремя и поэтому восстановлены в университете не можете. Годик поработайте, представьте хорошие характеристики и тогда вопрос будет рассмотрен заново.

            - Но я же имею право на заочном сдавать экзамены в течение года, к тому же отчислен я по последнему приказу за «профессиональную непригодность».

            - Не затевайте бессмысленных споров, я вам все сказала.

            - Тогда отдавайте мне справки — я пойду в Комиссию сов. парт. контроля, - вспомнил я совет Эрнста Когана

            - Нет, я вам ничего не отдам: все бумаги останутся у меня - они подшиты к вашему делу.

            Не попрощавшись, я вышел. Вернулся на дачу в Троице-Лыково, после рассказа жене у меня начались боли в желудке. Кто-то из знакомых объяснил, что появляется язва в результате нервного напряжения. Тома начала меня поить куриными бульонами, на факультет — собирать справки заново уже не отпустила. Да и преподаватели уже все разъехались на каникулы. К тому же весь этот факультет советской журналистики, куда попал я случайно, настолько был мне внутренне не нужен и не вызывал ничего, кроме омерзения, что бороться за него было просто противно. К тому же декан Засурский предложил Томе фиктивное направление («но там нет мест») в киевскую «Робитницу газету» - «ведь в Киеве живет мать вашего мужа». И мы решили уехать. Тем белее, что незадолго до этого я рассорился с семьей одного из своих московских двоюродных дедов — Константина Юрьевича Чарнецкого и произошло это, косвенно, как раз из-за Московского университета и факультета журналистики.

            Придя к ним как-то к ужину году в шестьдесят пятом, я, совершенно не придавая этому значения, а как обо всем известном обстоятельстве упомянул, что в Московский университет евреев не принимают. Начавшийся скандал не поддается описанию. Константин Юрьевич кричал, что я клевещу на Московский университет, клевещу на весь русский народ, у которого никогда не было антисемитизма.

            - Это у вас на Украине водится всякая шваль и там может быть что угодно, но в России антисемитизма никогда не было, а оболгать Московский (почти с трепетом — С.Г.) университет — это просто кощунство, - кричал он мне. Успокоить Константина Юрьевича было невозможно. Московский университет был святым местом для людей его поколения. Я пожал плечами и вышел, тем более, что накануне мне рассказали, как наш лектор по классической русской литературе Ковалев «топил» с издевательствами на вступительном экзамене мальчика только потому, что он был евреем. Кому-то из студентов это было неприятно, но в наше время никто мальчику не помог и даже не возмутился.

            Важно, однако, и то, что в 1920 году, когда в Киеве были поляки, Константина Юрьевича уговаривали уехать к аристократическим родственникам в Варшаву. Он отказался. Он был русский человек, больше того — русский демократ.

            Казалось бы, на этом можно закончить воспоминания о факультете журналистики Московского университета, но Володя Мисюченко — главный генератор замечательной идеи создания целого корпуса воспоминаний однокурсников в дополнение к запискам о самом факультете, его преподавателях и обстановке, включил еще и вопрос о том, когда и при каких обстоятельствах мы встречались друг с другом позднее. И здесь, действительно, есть о чем вспомнить.

            Первые встречи с однокурсниками были опять в Москве, больше, чем через год и не у меня, а у Томы. Гораздо позднее Тома мне сказала, что меня по ее мнению, так долго не выгоняли из университета, потому что ждали, когда закончит учиться наш курс — все же опасались какого-то коллективного протеста. Не знаю права ли она, но когда Тома вынуждена была вернуться в Москву, однокурсники сразу же начали ей помогать.

            Для меня жизнь в Киеве не была такой уж тягостной. У меня тут же наладились приятельские отношения с Виктором Платоновичем Некрасовым, которого я знал еще в Москве, вскоре познакомился с Сергеем Параджановым и часто с ним виделся, в Киеве были три-четыре довольно любопытных коллекции живописи и это тоже меня занимало. Но не было совершенно никаких заработков — за самыми мелкими гонорарами приходилось ездить в Москву. Положение Томы было еще хуже: человек она менее общительный, поэтому знакомые ее не развлекали, в молодежном международном туристическом агентстве «Спутник» ей охотно предложили работу переводчика, но объяснили, что она в отчетах должна подробно излагать все, о чем будут говорить доверенные ей иностранцы. Декан филологического факультета Киевского университета вместо того, чтобы дать ей переводческую работу познакомил ее с двумя сотрудниками КГБ, предложившими ей заниматься перлюстрацией писем иностранцев.

            И доведенная до отчаяния Тома (а в семейных делах тоже не все было гладко) решила наугад вернуться в Москву. Для начала однокурсники тут же подбросили какие-то мелкие переводики для института информатики, но их надо было перепечатывать на машинке и Олег Шибко тайком проводил ее к себе на работу в АПН, чтобы она могла это сделать. Юра Кирпичников устроившись в советский отдел Управления международных выставок смог временно устроить туда и Тому. Однокурсники продолжали помогать ей как могли, но все это было очень непрочно пока за дело не взялась Наташа — дочь начальника управления и ее сослуживица, у которой обездоленная Тома даже прожила три недели. В конце концов Наташин отец, как описывала мне Тома, «надел погоны» и получил у Промыслова (мэра Москвы) для своей сотрудницы право купить однокомнатную квартиру и там быть прописанной. Было правда условие: прописка давалась только Томе, но не мне, и мы действительно года два были разведены и женились вновь перед самым рождением Тимоши. К тому времени оказалось, что Наташин отец был в прошлом не просто генерал-лейтенантом КГБ, но начальником Первого Главного управления, ушедшим в знак протеста со своего поста, когда возглавил «непрофессионал» Семичастный. Почему Дельшину Семичастный нравился меньше, чем Шелепин — не знаю. Впрочем, вероятно, ему не нравились оба комсомольца.

            Новый вестник с факультета журналистики, правда, не с нашего курса, а бывший аспирант Алик Демуров появился году в семьдесят третьем. Мы с Томой безмятежно жили в однокомнатной квартирке на Ярославском шоссе и вдруг однажды раздался звонок в дверь — на пороге был примерно наш сверстник, которого я с трудом припомнил по факультету, фамилия его была Демуров. Он был армянин из Тбилиси. Не помню уж в качестве чего: диплома или даже кандидатской диссертации все пытался ставить сочиненную им повесть, которую безуспешно пытался и меня заставить прочесть. По его абсолютно бессвязной и очень претенциозной речи было ясно, что повесть читать не стоит и я успешно отбивался.

            Но теперь Алик радостно объявил, что снимает квартиру с женой как раз в нашем доме — в соседнем подъезде, на нем была самая роскошная дубленка, которую я в те годы видел (а далеко не все мои знакомые были бедными), да и квартиру, как выяснилось, он снимал трехкомнатную. Сперва он все старался быть мне полезным, всучал какие-то меховые шкурки на воротник зимнего пальто для Томы (в магазинах уже ничего не было), но потом решил, что можно перейти к делу и заговорил со мной о том, как много армян работает в КГБ. Мечностный характер этого сообщения был вполне очевиден, но я, делая вид, что не понимаю, промямлил:

            - Но ведь у армян такая характерная внешность — вероятно, это неудобно для тайной деятельности.

            - А разве я похож на армянина, - теперь уже открыто сказал Алик. Он действительно был рыжий и похож скорее на татарина, - У меня дядя — начальник районного управления КГБ в Москве.

            Но меня не заинтересовала его доверительность и я прекратил разговор. Тем более, что он самым отвратительным образом сочетался уже не с перлюстрацией, а просто с перехватом всех моих писем— я уже полгода не получал ни одного письма, а у дверей нашего подъезда в телефонной будке с утра до вечера стоял какой-нибудь хмырь, к ненависти жильцов всего нашего большого дома — в нем еще не было телефонов в квартирах и было всего два телефона-автомата. Я разозлившись снял квартиру на другом конце города, у меня уже был, но совершенно стандартный «жигуленок» и КГБ никак не мог меня найти. Изредка меня находила «наружка» то у старых знакомых, то на проводах заграницу Некрасова, но опять теряла. Беременная Тома выходила ежедневно гулять с Арсиком — нашим бульдогом и звонила мне из автомата, но всегда разного. Контролировать их все было невозможно, подбежать и посмотреть какой она набирает номер — топтуны не успевали. Да собственно не так уж я им был нужен. Им нужно было только меня «пугнуть». В конце концов выяснилось, что единственной целью была вербовка. Если нельзя добровольно, то загнав в угол.

            Памятным был новый 1975 год. К нам встречать его пришла однокурсница — Нонна Синявская. В комнате спал годовалый Тимоша, мы сидели за бутылкой вина и нехитрыми закусками в кухне. Перед каждым поставили по подсвечнику со свечой, зажгли свечу перед Нонной, перед Томой, я попробовал зажечь свою свечу — она погасла, попробовал опять — погасла снова, попробовал в третий раз — и она вновь погасла. Больше я уже не пытался и все мы сделали вид, что ничего особенного не произошло. До моего первого ареста оставалось два месяца.

            Последним из однокурсников я, видимо, встретил тогда Аркашу Кудрю. Он мне всегда нравился и был интересен, на расстоянии — мы никогда не были близко знакомы. Что-то мне рассказывали о нем — как он уехал на Дальний Восток, не стремясь ни к карьере, ни к какой выгодной службе в Москве — может быть что-то рассказывали и ему обо мне. Я был рад его встретить, но мне уж совсем было не до разговоров. Было ясно, что я вот-вот буду арестован: уже было два бессмысленных обыска в Москве и в Киеве у мамы, что книгу о Боровиковском для ЖЗЛ не успею закончить. Тома была опять беременна и собрав сколько мог денег и все, что мог заложив в ломбард, я внес пай за квартиру побольше — было ясно, что вчетвером (двое детей, Тома, ее мать) даже без меня в однокомнатной квартире они не поместятся. И, действительно, когда через несколько дней я был арестован, им отдали из моего бумажника тридцать рублей. Аркаша все это понял, хотя и не знал причины моего беспокойства и мне было очень любопытно потом прочесть его воспоминания об этой встрече.

            Вскоре уже после моего ареста, была одна встреча у Томы, к счастью, не с нашим однокурсником, а учившимся годом моложе, но при этом — очень близким приятелем — не могу называть его фамилии — потом через много лет он просил прощения. Они почти столкнулись случайно в холле Останкинского телецентра. И он очень устроенный благополучный тогда советский журналист прошел мимо Томы, беременной и измученной, и сделал вид, что ее не видит. Сейчас живет где-то в Южной Америке и торгует местами на кладбищах — в прямом, не в переносном смысле.

            Но несколько однокурсников — точнее однокурсниц не так боялись. Люся Трофимова (до ее отъезда), Нонна Синявская, Лена Смирнова и, главное, Лена Щербакова, давно разошедшаяся с Кирпичниковым — все периодически бывали у Томы. К счастью, она с Зоей Александровной — моей тещей — и двумя детьми (12 августа в камере на Матросской Тишине открылась кормушка - «Григорьянц, у вас родилась дочь») жили не так чудовищно плохо, как я боялся. Возможность продать хоть что-то из коллекций (а киевскую часть конфисковали, сфабриковав новый суд, лишь через год после моего освобождения — все надеялись договориться, пытались купить, додавить - «вы же видите, Григорьянц, как хорошо мы к вам относимся — ничего не забираем»), да, к тому же, патронаж Солженицинского фонда — все как-то помогало. И все же к все более и более дальним тюрьмам, куда меня переводили (Ярославль, Чистополь, Верхнеуральск) с мамой ездили не однокурсники, а начавший когда-то «Вечера забытой поэзии» с лекции о Мандельштаме Саша Морозов.

            За девять лет тюрем и лагерей и затри года принудительной жизни в Боровске — в ста километрах от Москвы — наших однокурсников я, естественно, не встречал ни разу — они были в совсем другой части мира. Даже журналистская моя работа — подпольный «Бюллетень «В» от них бесконечно далек.

            Но после второго освобождения, начала издания журнала «Гласность», успеха его, переиздания в разных странах, а, главное, с переменами, происходившими во всей стране и всех задевающими. Первым из однокурсников, встретившим меня где-то был Женя Грачев. Работая, кажется, на радио «Маяк», он тут же предложил мне сделать с ним интервью, что требовало от Жени некоторой смелости — в советской печати по моему адресу ничего кроме брани по-прежнему не появлялось. Более заметно все начало меняться, как ни странно, после девяносто первого года, когда я уже с девяностого года повторявший, что КГБ в России идет к власти (при полном непонимании этого, как в России, так и за рубежом) начал с февраля девяносто третьего года проводить одну за другой конференции «КГБ: вчера, сегодня,завтра». Конференций было девять, но в каждой из них было по три-четыре параллельно идущих отдельных сюжета: КГБ и медицина, КГБ и армия, КГБ и средства массовой информации, КГБ и экономика и так далее, так что очень велик был список выступающих и очень разнообразен (от сотрудников КГБ, которые могли говорить все, что хотели, но обязаны были после этого отвечать на вопросы из зала, до академиков Заславской, Вечеслава Иванова и Александра Яковлева). Дважды по вопросам экономики замечательно выступал Слава Газанджиев, который продолжал преподавать на факультете, однажды — Юра Косов и чаще всех — Ясен Николаевич Засурский. Он всегда приходил минута в минуту на наши конференци и икруглые столы, все говорил очень дельно и прилично: Ясен Николаевич всегда умел играть по-правилам. Иван в это время стажировался в Париже в «Русской мысли», издававшей и для эмиграции «Гласность» по-русски (было и французское издание, но с отдельной редакцией). Пару раз Ясен Николаевич приглашал и меня выступитьили в чем-то участвовать на факультете журналистики.

            Изредка я встречал Юру Кирпичникова, который как и Засурский оказался со своей обычной ласковостью в числе тех немногих журналистов для кого все времена были хороши. В «Гласности» одно время работал Андрей — его старший сын, но Юра им не интересовался. Встречал я и Синявского в Институте им. Патриса Лумумбы, когда мы там с академиком Игорем Блищенко проводили конференции, стремясь добиться ратификации Россией устава Международного уголовного суда, а Синявский смешно рассказывал, что в каждой стране куда его посылали тут же рушились прокоммунистические режимы (Чили, Никарагуа, еще где-то).

            Зато оставались и остаются близкими друзьями первая жена Юры — абсолютно бескомпромиссная в своей честности и верности Лена Щербакова, живущая сейчас в Израиле, но недавно приезжавшая в Париж Нонна Синявская и к своему большому несчастью живущий в Париже (даже там агентура Шеварднадзе пыталась похитить его сыновей) один из самых близких мне людей Сандро Тушмалишвили. Пару раз в Москве мы встречались со Светой Фурцевой-Козловой. Таким образом, нельзя сказать, что не осталось никаких связей, никаких воспоминаний о факультете журналистики. Несколько лет назад ближайшая подруга Томы — неистощимая в своей бодрости духа Ира Нечаева попросила меня опять выступить на каком-то вечере. Выступить я не смог, но для сборника что-то, вероятно наспех, конечно, написал.

            И подводя итоги, конечно, я могу сказать что, что-то делал в своей жизни: «Бюллетень «В», журнал «Гласность», попытку предупредить приход КГБ к власти в России (конференции, бюллетени, круглые столы), попытку предупредить Вторую чеченскую войну («Трибунал по Чечне»), попытку включить Россию в механизм Международного Уголовного суда и так далее.

            Но результаты этого были не так уж велики, от очень многого (например, от предложения Руперта Мердока редактировать газету в России, да еще от выборов в Верховный Совет, от председательства в комитете по контролю за КГБ в 1991 году) я сам отказался и в результате сделал меньше, чем мог и очень страшно заплатил за все. Главное, конечно, не то, что было со мной, но со всеми близкими и в первую очередь — убийство сына и в этом виновны не только КГБ, но и многочисленные мои ошибки.

            Так что я не думаю, что я умнее Саши Айзенберга.

 

 

  

 

 

 

А. ДАВЫДОВА

Мы богаты своим прошлым хотя бы еще и потому, что многое из того, что общество, особенно молодежь, начинает узнавать только сегодня, мы с вами знали уже тогда, в 60-х. 

А. КОЗЛОВ

Я «пропахал» весь Советский Союз, побывал в десятках стран. Сколько было любопытных встреч, событий… Какая еще профессия «способна» так разнообразить твою жизнь? 

О.ШИБКО

Журфак...сформировал меня на всю жизнь, привил мне те ценности, которые определяли мое поведение всю жизнь, я их разделяю и сегодня. В плане студенческого общения – это, наверное, самый богатый и «чистый» кусок моей эмоциональной жизни. 

Ю. КИРПИЧНИКОВ

Прекрасен наш союз! Оберегая его, мы оберегаем нашу юность, то светлое и чистое, вынесенное из нее, что не должно быть подвластно ни ржавчине карьеризма, ни мелочности расчетов, ни озлобленности. У каждого из нас своя судьба, но чувства, рожденные в Университете, может быть, наш основной духовный капитал. 

И.ВОЛОДИНА

Давайте ...глядеть в глаза друг другу и видеть там наше безмерно счастливое факультетское прошлое, а заглядывая в глазки наших любимых внуков, представлять себе наше прекрасное будущее. 

В. МИСЮЧЕНКО

... Именно море и Университет навсегда вдохнули в меня тот вольный дух, каким я дышу до сих пор. 

Ю. ГАВРИЛОВ

Я работал журналистом, перепробовал почти все близкие творческие профессии: издавал книги, писал сценарии, снимал кино, работал на телевидении и т.д. Я никогда не робел перед чистым листом бумаги. Мне казалось, воображение мое не знает пределов, и я всегда найду что-то новое, свое. 

А. КУДРЯ

Я выбрал малоисследованную и малонаселенную Эвенкию, и вскоре уже работал  спецкором «Студенческого меридиана» на базе окружной «Советской Эвенкии». Почти  сразу же редактор газеты предложила мне занять вакантную должность фотокора, объяснив, что другой нет. Я согласился: фотографировать любил и умел. Так и остался в Эвенкии.

А. БУЛЫЧЕВ

Там было прекрасно – я все это помню, все это во мне. Но тащить это сюда, во всю ту гнусь, что меня окружает, не хочу. Я ставлю точку. Наверное, так. 

А. ОВЧИННИКОВА

Нас учили не только прекрасные преподаватели, нас учило наше товарищеское окружение. Спасибо тебе, наш Журфак, спасибо вам, дорогие спутники и товарищи нашего студенчества!

В.ЛИТВИНЕНКО

Моя журналистская жизнь сложилась так, что я смогла поработать и в газете, и на радио, но самой большой любовью было телевидение. Работалось  хорошо, хотя я лично много терпела от рядового местничества, но тут проявлял характер и так тихо и скромно подставлял свое плечо мой муж, Юра Косов. А встретилась я с ним на факультете. С первого курса полюбила его и никогда о том не пожалела. 

А. ДАГАНОВ

 Страдая, дотла сгорела душа 

и забылась в грустной старой песне,

В памяти, как угли, вороша дни, 

которых не было чудесней.

Не вернуть тех дней и лет назад.

Листья на ветру затрепетали.

Не о нашей ли любви они шумят? 

Иль о клятвах, что мы не сдержали?

Ю.РЕШЕТНИК

Мне не удалось стать известным журналистом или писателем, я не достиг высот в журналистике... Но я считаю жизнь удавшейся, потому что, несмотря на довольно извилистый путь, каким я по ней шел... я всегда оставался в журналистике: и работая в республиканской газете, и служа в МВД Узбекистана, и учась в Академии МВД СССР, и служа в различных подразделениях МВД СССР, РСФСР и РФ. 

А.АЙЗЕНБЕРГ

Я хочу добрым словом вспомнить нескольких преподавателей, к которым до сих пор питаю благодарное чувство. Во-первых, они были профессионалами высшей пробы. Во-вторых, всех нас любили и, хоть и разговаривали с нами, как со взрослыми, однако пестовали, как детей.

Годы идут – чувство не уходит… 

В.КАТКОВ

Я готов согласиться с мамашей из анекдота, которая уговаривала дочь поступить на журфак: «Дура, это ж золотое дно!» И точно, если воспоминание о миляге-псе до сих пор греет мне душу, то что говорить о встречах с людьми. Сказано, роскошь человеческого общения – вот оно, золото нашей профессии. 

И.ЛЫСЕНКО

 ... Я после университета работала в одной-единственной газете, зато долго, – «Сельской жизни». Благодаря тому, что это издание было «центральным», поездила по всей стране... Газета сводила меня с людьми разными: и умными, увлеченными, колоритными, и с жестокими, дикими, - от героев и академиков до откровенных негодяев, зэков и убийц.

Л.КОЛАРОВ

Я 25 лет проработал от репортера до зам. Генерального директора Болгарского телевидения. Свыше 100 документальных моих фильмов по международной тематике были показаны по Bol.TV... Вероятно, так обстоят дела и у других коллег на Радио и ТВ. 

Е. ПОПСУЕВА

... Мы - достойные дети Журфака МГУ, и дай нам Бог еще многие лета встречать у его стен нашу юность и отдавать дань уважения дорогим наставникам. 

А. ПАРПАРА 

Всё-таки дела наши, к счастью, более говорят о нас. 

М. ГОЛОВАЧЕВА-ГАН 

 Важно, чтобы был жив  человек.  

И я хочу прожить жизнь человеком.

 Р.КСИРОВ

  Да, очень гордился тем, что учусь в лучшем вузе страны. Признаюсь: чувство гордости, что я выпускник факультета журналистики Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова, согревает мне душу и сегодня.

 Л. ГАВРИЛОВА  (БРАТИЦЕЛ)

Я уже думала, что логическим завершением моей, так сказать, «одессеи» будет день, в который на мою полную идей и всяческих благих замыслов голову грохнется кирпич с какого-нибудь строящегося в Одессе «небоскреба»...   

Е. ГРАЧЕВ

Однако совесть у меня есть: не могу рабочее время драгоценное безрассудно разбазаривать.  

 

ХАЛИЛ АБДУЛАЗИЗ

Я согласен с теми, кто говорит, что Советский Союз был мне родной мамой! Эта страна спасла мне жизнь, дала образование, а потом и работу.

В. ФОМИН

 Мысленно перелистывая фолиант студенческих историй и событий тех "покрытых дымкою туманной" лет, в первую очередь вспоминаешь наших уважаемых преподавателей. Это был цвет московской университетской интеллигенции, золотой фонд отечественного культурного наследия.

 

 В. СОЛОВЬЕВ

«Журфаковский багаж» позволил нам не затеряться в «толпе», с достоинством пронести нашу общую принадлежность к Шестидесятникам Века Двадцатого! 

И. НЕЧАЕВА

Я любуюсь собой (ой, какая я плохая). Я упиваюсь своим голосом, тем, что и как я говорю. Что я иду куда-то, что солнце, что я все-таки еще не такая старая. Мне так весело! 

 В. БАЙДАШИН

Многое, конечно, уже стерлось из памяти. Но, когда вспоминается, так и тянется рука к бокалу вина, чтобы выпить за здоровье ВСЕХ НАШИХ. Позвольте сделать это и прямо сейчас. За вас, Сокурсники, Коллеги, Друзья! Дай вам Бог крепкого здоровья и удачи в этой оставшейся жизни! Надеемся, еще чуток протянем.

 М. ИГНАТЕНКО

Да простят  меня пацифисты, но  будущий кусок хлеба мне обеспечила военная кафедра...

 

 Г. УГОЛЬНИКОВ 

Основное, что факультет дал мне - это научил учиться… И еще он дал ощущение того, что ты все-таки что-то значишь, умеешь, что если еще немного, хоть чуть-чуть поработаешь над собой, то,  может быть, и выйдет из тебя что-то путное и ты сумеешь прожить свою жизнь достойно.

 Г. ГОРДУСЕНКО

Скажу без стеснения и без пафоса: фактом окончания МГУ, покорения Ленинских (Воробьёвых) Гор я буду горд до конца своих дней. Этим гордятся мои сыновья, четверо внуков, надеюсь, станет гордится и правнук Женя, которому пока лишь два годика…

 И. КАТРИЧ

/взгляд1968, выпускного, года:/

"...Я смотрю на всех другими глазами. Я раньше думала о расставании с университетом, но не предполагала, что будет так больно расставаться с курсом. Только сейчас  до меня это доходит". 

 

1. Был ли для тебя Журфак просто «очередным учебным заведением»? Или именно на Факультете «случились встречи», которые изменили для тебя если не «всю жизнь», то что-то существенное в ней?  Алла ДАВЫДОВА

/Из статьи «Нам не дано предугадать», «Журналист», 4 мая 1988 г./

Я часто жалею нынешних молодых людей из-за их незнания, из-за того, что их память и душа не тронуты, не обременены знанием того, что были Жюльен Сорель и Елизавета Петровна Кучборская с их правом на идеальную жизнь, что был честный и мужественный Александр Васильевич Калинин с его прекрасным русским языком, что есть красивая и интеллигентная Анна Ивановна Кайдалова со своей старомодной (по сегодняшним меркам) щепетильностью в отношениях с людьми (каждый из нас может продолжить это список дорогих ему имен). Мы богаты своим прошлым хотя бы еще и потому, что многое из того, что общество, особенно молодежь, начинает узнавать только сегодня, мы с вами знали уже тогда, в 60-х.

… Духовная насыщенность тех лет была таковой, что мне кажется, что я и доныне живу на проценты с громадного нравственного капитала, полученного мною в 60-е годы. Вот это и есть отличительная черта, на мой взгляд, нашего поколения.

Юрий КИРПИЧНИКОВ

/Из переписки с В. Мисюченко, ноябрь 1967 г./

«Университет, журфак довели нас до заграницы – еще один спецкурс, осилив который, мы, мне думается, уже не останемся прежними. Твое письмо – смесь чувств. Зависти (ты в Москве), разочарования (фак без нас погряз), радости (ты в Москве с семьей), унижения (Авдевич-паинька). М-да, этот тип становится для меня чем-то вроде собственного Энгельхена. Помнишь эту книгу и фильм? [Речь идет о книге Ладислава Мнячко «Смерть зовется Энгельхен (Ангелочек)», русский перевод которой был опубликован в 1966 г.] Между прочим, автор ее, словацкий писатель Мнячко, честнейший и светлейший человек (партизан, член ЦК, редактор словацкой «Правды») открыто выступил с осуждением своего Правительства и отправился в Израиль сражаться на стороне евреев. Вот тебе «больная совесть наша». Достоевский, достоевщина – ярлычки. В наше время любой думающий честный человек – носитель его комплекса.

…Бедная, дьявольски бедная наша пресса и наши читатели. Как дела у меня? Основное, всепоглощающее – соскучился, надоело… Основная беда это люди.

Знаешь, это банальнейшее выражение «странное существо человек». К сожалению, это так. Я с удивлением замечаю, как в общем-то славные люди, попадая за границу, меняются на глазах. Какая-то сплошная спесь, невежество выдается за идейность, глупость и упрямство за принципиальность. Тяжело с такими. «Двенадцать стульев» - такая ерунда, западное кино – «разврат» и т.д. М.б., маски,  но вряд ли. Потом эта дикая скованность, контроль за каждым своим и чужим шагом. Слава богу, я все же сумел поставить себя независимо. Мне ни в чем не препятствуют… Я хожу на местные танцы – сплошной барабан, завожу знакомства и дружбу с крестьянами, девушками, бывшими вождями. Узнал много интересного… Но сам понимаешь, меня вначале принимают за китайца, так что даже в Конакри при встречах с земляками приходится заранее предупреждать: «Я не китаец и трудов Мао распространять не собираюсь».

…Как всегда, много думаю, много делаю заметок, но рассказы при всей оригинальности замыслов двигаются плохо. Устаешь, тоскуешь. Сам понимаешь. Что касается будущего – неизменно. Аспирантура, литер. работа, м.б., совместно с работой в ЦК. Не удивляйся: просто прихожу к выводу, что начинать нужно оттуда. А как ты, старина? М.б., я тоже еще раз съезжу за границу, но только в Алжир или Марокко. Я не вижу ничего страшного в старании создать матер. базу + хороший опыт, кругозор и т.д. То, что мы получаем здесь, больше нигде не получишь. Так ведь? А широта информации никогда еще не расшатывала прочное мировоззрение, наоборот. При всех наших недостатках я знаю, что мы все же (наш круг) не совсем обычные люди. Вот почему я и писал, что мы тут постареем. Старость консервативна. Но если это консервативность гум. принципов – это здорово. Люди с кукишем в кармане – это чаще всего просто болтуны, правые отвратительны, середина – болото. Просто без кукиша, без рев. болтовни жить и, главное, действовать по своим убеждениям. Постепенно. Вовка Пичхадзе хороши парень, но окружение его – люди в основе своей бессильные, отсюда брюзжание. Все их сплетни, все их «новинки» и «новости», всю эту накипь мы всегда освоим за месяц, за два. Это не трудно. Но схватить ли им нашу широту кругозора, понимание (воистину старческое) это тоже вопрос. Ты понимаешь меня? Нашу «консервативность» (или стойкость) устоев?

Ты помнишь учение о катарсисе? Странно, 2000 лет назад человек разработал и продумал теорию становления Человека… Не только освобождение от страха и очищение страданием – это гораздо шире, это через тернии, если не к звездам, то к пониманию. Тернии – не пытки, тернии – заблуждения, опыт. Верно? Сейчас я мог бы рассказать Е.П. [Кучборской] много интересного о катарсисе…

Знаешь, из-за нехватки книг перечитываешь по памяти много вещей и заново их обдумываешь. В результате – вспышки. Меня занимает сейчас маленькая сказочка Андерсена «Голый король». Ты помнишь, чем она кончается? Мальчишка кричит: «А король-то голый!»

Интересная сказочка. Особенно для Левады. Социология массового психоза. А если б мальчишка не крикнул? Что тогда? А чаще всего мальчишки не кричат. Король может быть голым в своей идее (м. быть циничным), но он – король, с полицией, армией и гестапо, например. Вот и памфлет-сказка наоборот. Никто не кричит, король проходит во всем великолепии своего одеяния. Но бог с ней, с философией».

/Из заметки «Прекрасен наш союз», Журналист», 4 мая 1978 г./

Университет для нас не ограничивался аудиториями. Лично для меня вторым университетом стали застланные синим дымом коридоры, где шел бурный процесс взаимного духовного обогащения, где рождались самые смелые мысли, где выковывалась та дружба, которая объединила многих из нас – я не боюсь преувеличить – на всю жизнь. 

Аркадий БУЛЫЧЕВ

/из письма сокурснику от 5 января 1975 г./

…Жизнь в Бейруте вынуждает нервную систему работать на полную нагрузку, обостряя телепатические возможности мозга.

…10 декабря, как вы знаете из газет, TV и радио, в Бейруте обстреляли ракетами палестинские представительства. Так вот, недели за две, глядючи с балкона на Представительство ООП в Ливане (это соседний дом)… я прикидывал, в какую сторону полетят осколки. То, что взорвут, был уверен на 100%. В тот день, т.е. 10-го, Катерина к счастью ушла со мной в посольство с утра, а мадам удалось проскочить мимо объекта атаки за 6 минут до взрывов.

Наш дом не пострадал, поскольку стреляли с другой стороны и все ракеты взорвались внутри здания.

Через день, 12-го, евреи устроили налет на один из лагерей, но он несколько дальше от нас. С балкона наблюдал бой. Эти летающие …… смогли атаковать только раз – встретили их сильным огнем, а палестинцы угодили в один «фантом» ракетой и уложили его в море. (По сообщениям израильского радио, все самолеты вернулись на базу.) Поэтому пороху у них хватило только на один заход. Когда 1 пара пыталась повторить, то навстречу поднялся такой фейерверк, что пархатые упорхнули в облако.

После всего этого, помня, что береженого бог бережет, мы исключили из нашего обычного маршрута прохождение мимо ООП, найдя другую, более длинную, но, как думается, менее опасную дорогу. Во всяком случае, когда я один, без мадам и Катерины, прохожу мимо соседей, то глаз уже автоматически фиксирует возможные укрытия, а рука поправляет тяжелый, но несуществующий подсумок с запасными магазинами к АК. (Надеюсь, вы не воспринимаете все слишком серьезно?)

…Если бы я был один, это одна статья, но когда я на работе слышу стрельбу где-то в нашем районе (а стреляют постоянно, круглые сутки), то, естественно, опасения обдают холодом изнутри.

/из дружеской переписки начала 1970-х/

… Одно спасение, есть вокруг милые, бодрые, доброжелательные ребята. Помнишь, как и на факультете. И это укрепляет во не веру в человека. А то я на четвертом десятке все чаще стал задумываться: отчего бывают нехорошие люди, отчего они поступают не так, как это, совершенно очевидно, вытекает из общепринятых моральных и человеческих норм, а несколько иначе. Когда же я наблюдаю милых доброжелательных парней, то мне становится легче в том смысле, что всё от бога.

… Как-то, болея, перечитывал Паустовского. Такая на мня волна всеобъемлющей любви и лиризма накатилась, что я чуть было не написал вам письмо, но вовремя остановился. Зачем? Зачем так больно ранить? Пусть уж сидят в тени бананового дерева, откусывая ломти лотоса. Еще О'Генри указывал на его благотворное влияние. Кроме лотоса, хорошо действует на моральное состояние непреходящее чувство почтения к ответственным лицам, находящимся на долженствующей высоте. Каждый пресс-офицер должен знать свой маневр! В этом случае его ничто не устрашит. Все преграды он прикладом и штыком сокрушит!

 Альберт КОЗЛОВ

/ноябрь 2009 – январь 2010/

ЗНАЛ, КУДА ПЕРСЯ…

Меня с детства тянуло повидать все четыре стороны света. Потому и выбрал я профессию моряка. Но, оказалось, видишь много воды и совсем мало берегов. Редкие увольнения в иностранных портах оставляли скупые впечатления о стране, в которую попал. А потом и вовсе пришлось уйти с торгового флота.

Менять профессию было нелегко, не всякая по душе. В поисках подходящей пришлось поколесить достаточно. Оказался я на Курском заводе резинотехнических изделий. Меня охотно нагрузили всякими общественно «полезными» делами. Среди прочего пришлось сочинять для заводской многотиражки заметули о трудовых успехах тех или иных коллективов. Осмелев, посылал цидули и в областные издания. Печатали и платили по 3 – 5 рублей за старание. Как внештатному корреспонденту. По правде, графоманией страдал я еще в мореходном училище. Редактировал стенные газеты, «боевые листки» и сатирические выпуски.

Как-то редактор заводской многотиражки польстил мне:

- У тебя хорошие задатки к журналистике. Только подучиться надо…

С этого и начался мой путь в новую профессию.

- Любить, так королеву, учиться, так учиться по-настоящему, - решил я и нацелился на МГУ.

- Да ты знаешь, куда прешь?! – отговаривали знакомые.

- Знаю, - отвечал я. – И только на очное отделение.

Получилось, как хотел.

… А ОКАЗАЛОСЬ, ВСЕГО НЕ ЗНАЛ

Наша жизнь  на факультете с первых дней и до пятого курса была связана с 16-ой аудиторией. Здесь начался наш путь в высшую школу. Здесь мы слушали лекции А.В. Калинина, Е.П. Кучборской, Л.Е.Татариновой, Д.Э. Розенталя, Ю.Ф. Шведова, Б.И. Есина и многих наших замечательных преподавателей. Ходили мы на лекции и в Большую Зоологическую (Зоологический музей), и в Коммунистическую (на экономическом факультете) аудитории, но наша 16-я – это наша гордость. Какой водопад знаний обрушился на наши головы за пять лет в 16-ой! Здесь познали мы античных авторов,  «погружались» в древний мир Киевской Руси и средневековье Московии. Здесь Д.Э. Розенталь учил нас слову. Здесь мы «обменивали» шапочное знакомство на узнавание Шекспира, Сервантеса, Данте, Бальзака, Державина, Пушкина, Тургенева, Чехова, Толстого, Бунина, «язвительных» литературных критиков и блистательных журналистов последних трех веков.

Разве забудешь двухчасовую лекцию В.А. Архипова о тапочках Обломова? Через эти тапочки мы увидели весь расклад общественно-политической и культурной жизни России ХIХ века. А защита Архиповым в 16-ой аудитории докторской диссертации по М.Ю. Лермонтову? Ведь в тот год вышли две монографии с одним названием «Лермонтов» и обе были выдвинуты на Государственную премию – Архипова и Ираклия Андроникова. Название одно, а трактовки – разные. Аудитория была переполнена преподавателями, студентами, приглашенными и пришедшими «самотеком» с других факультетов и с улицы. Люди теснились в коридоре. Блестящая защита. Споры такие, что, как кто-то заметил, «ядрам пролетать мешала гора кровавых тел». Для нас, студентов, весьма поучительно: мы получили замечательный урок, как работать с текстами классиков, по их творческому почерку познавать их жизненное кредо.

На младших курсах мы были, так сказать, несмышленышами. От нас требовали конспектирования лекций, чтения хотя бы обязательного списка рекомендованной литературы. Мы уклонялись, занимались «более интересными» делами – их в Москве хватало. И потому шли на экзамены, надеясь проскочить. Но что мы могли противопоставить могуществу преподавательских знаний? Обрывки сведений из наскоро перелистанного учебника? Краткие аннотации к произведениям классиков? Свое «авось»?  

Одно усвоили скоро: без знаний на экзамене делать нечего.

Легче было с политическими науками. Они базировались на хорошо известных коммунистических догмах и одних и тех же статьях «классиков марксизма», «кочевавших» из одного учебного предмета в другой, и мы пользовались этим «подарком». Признаюсь, не любил я политические науки. Считаю до сего дня, что потраченные  на них многие часы лучше было бы посвятить русской истории, истории культуры, правовым вопросам, конкретной экономике и другим полезным для будущего журналиста наукам, которые промелькнули в лучшем случае факультативом или их вообще не было.

Думаю, многих из нас раздражало чрезмерное пичканье идеологией, в которой мы,  чем больше углублялись, тем больше  находили изъянов, противоречий и несоответствия с жизнью. Нам твердили «халва», «халва», а слаще от этого не становилось. Подчас жалко  было преподавателей, кто зарабатывал свой хлеб на этих науках.  Жалел и себя: не сдашь экзамена – останешься без стипендии.

На одном политэкзамене я «убедительно» заверял преподавателя, что мы, молодежь, продолжим дело старших товарищей коммунистов по строительству светлого будущего – коммунизма. Преподаватель (не помню его фамилии, да и, честно сказать,  не пытался тогда ее запомнить), скучая, принял мое обещание к сведению и задал дополнительный вопрос:

- Назовите фактор, постоянно действующий при социализме?

Черт дернул меня за язык:

- Временные трудности, - выпалил я, и душа моя ушла в пятки.

Преподаватель на мгновение ошалел, а затем неожиданно для меня улыбнулся, отдал зачетку и посоветовал, мол, больше мне не попадайся…

Оказывается, и ему  не чуждо «удачное слово»,  не зануда он, не схоластик. Работа у него такая…

На втором курсе нам предстояло сделать курсовую работу по русскому языку. Валентин Павлович Вомперский предложил мне проанализировать язык материалов ТАСС и способы их подачи. Взялся я за эту тему, но вскоре понял – она мне, второкурснику, не по зубам: однообразие информаций, штампы… Какой тут может быть язык? В поисках зацепки перечитал брошюру К.И. Былинского  о языке советской печати и… пошел «сдаваться» Вомперскому...

Валентин Павлович стал укорять меня:

- Не надо паниковать. Вот вы правильно подметили: в одном случае «дружеский визит», а в другом «дружественный визит». А почему?  Или в чем отличие: здесь «стяг», а чуть ниже – «флаг»? Он указал мне путь, как «ловить» смысл слова. Я понял, что тассовский стиль – вовсе не штамп, он каждому слову придает свою политическую или дипломатическую нагрузку. Преподаватель указал мне на главный фактор в работе над курсовой:  умение анализировать факты, улавливать стилистические особенности текста.

Да, наши учителя не требовали от нас зубрежки, они учили соображать, почему писатель, критик, публицист написал то, что он написал. Переиначивая О’Генри, – важно не то, какой путь он выбрал, а то, что в нем самом заставляет выбирать ту или иную дорогу.

Зачет по советской литературе у В.А. Ковалева. Передо мною незнакомый студент, видимо, из племени пронырливых заочников, бойко рассказывал о похождениях Остапа Бендера. Ковалев прервал студента, внимательно посмотрел на него, вздохнул и поставил зачет… Затем спросил меня:

- Каких советских писателей вы знаете?

Я перечислил с десяток фамилий.

- А чем они запомнились? – спросил Владимир Антонович.

- Честно говоря, ничем…

- Как так?..

- Например, читаешь Гоголя или Тургенева, сразу видишь различие между ними. А, например, что Ф. Панферов, что Ф. Гладков – одноликие какие-то. Сюжет по одному шаблону и язык какой-то казенный, газетный.        

Я понял: преподавателю не хотелось слушать очередные «похождения Бендера». Ему было важно, умеем ли мы, четверокурсники, анализировать произведение, разбираться в авторском замысле и в том, как он реализован. 

Мы проговорили больше  времени, чем необходимо было для обычного зачета.

- Много у вас еще сумбура, - резюмировал Ковалев, - но стремление к осмыслению произведения, формирование своего мнения о нем – это хорошо. Этому мы вас и учим. Рад, что наши семена падают на благодатную почву.

Того же требовал и Борис Иванович Есин. Слушая лекции, обращал внимание, что из дореволюционной литературы и публицистики нам дают то, что «выгодно»   марксистко-ленинским догматам. Или, как говорил Иван Бунин, «только то, что является водой для коммунистической мельницы». Остальное - либо замалчивается, либо вспоминается ругательно и скороговоркой.

Однажды после лекции я подошел к Б.И. Есину и спросил:

- Почему «Отечественные записки» сегодня считают во всех отношениях  прогрессивным журналом, а «Московский телеграф», очень популярный и любимый многими в ХIХ веке, чаще реакционным?

Есин хитро улыбнулся:

- Вот и разберитесь, насколько объективны нынешние оценки. Мы что, зря вас учим?.. Дерзайте, будущий журналист.

Умели, наши преподаватели быть тонкими дипломатами.

В спецсеминар по экономике нас записалось пять человек. Вел его аспирант экономического факультета Гавриил Попов, будущий политик и мэр Москвы. Занятия его были откровенно скучными. Ему все не нравилось в нашей системе хозяйствования, а знаний полезных не давал. Критиковал он и затеянную тогда А.Н. Косыгиным экономическую реформу. Больше всех «наскакивала» на Попова  Вирве Лийванымм. С не свойственной эстонцам горячностью защищала она внедрявшийся в промышленности хозрасчет и другие экономические категории социализма. Попова вскоре по нашей просьбе убрали. Его заменил Анатолий Данилович Шеремет, по учебнику которого мы изучали конкретную экономику. Он прекрасно знал свой предмет и умел доходчиво  рассказывать о самых каверзных сторонах экономики. Спасибо ему за это. Очень пригодилась его наука на длинном журналистском пути.

Кстати о Вирве. Спустя много лет я попал в Таллинн, столицу уже другого государства, и созвонился с однокурсницей. Однако она наотрез отказалась от встречи: не о чем говорить…

Вернусь к нашим преподавателям.

После второго курса я, Юд Гаврилов, Фая Ерыкалова и Тома  Фролова  поехали на практику в Астрахань. Где-то через месяц к нам приехал «контролер» -  Семен Иосифович Жуков. Почитал наши публикации, сделал кучу замечаний, но в целом остался доволен своими воспитанниками.

…Мы шли по набережной Волги, облепленной рыбаками. Семен Иосифович с завистью наблюдал, как выхватывали они из реки разную рыбешку. Я понял, что наш преподаватель заядлый рыболов и предложил ему съездить на рыбалку. У меня в городе были приятели, организовать вылазку «на природу» было нетрудно. Жуков согласился с радостью и на день перенес свой отъезд в Москву.

Рыбалка удалась. Семен Иосифович радовался каждой пойманной рыбешке. А клев был отменным. Он даже не сразу спохватился, что жаркое астраханское солнце не пощадило его бледных плеч.

Наши наставники… Если на младших курсах дистанция преподаватель – студент еще чувствовалась, но чем дальше, тем больше наши учителя становились мудрыми старшими товарищами. Потому и спустя пятьдесят лет мы с большим уважением вспоминаем их.  Потому что без них немыслима наша студенческая молодость, они – «главные архитекторы» нашего профессионального становления.

Профессия журналиста увлекла меня, открыла для меня ранее неведомый широкий горизонт жизни, стала моей необходимой частью души. Я «пропахал» весь Советский Союз, побывал в десятках стран. Сколько было любопытных встреч, событий… Какая еще профессия «способна» так разнообразить твою жизнь?

Олег ШИБКО

/ноябрь 2009/

Журфак - как сам по себе, так и как часть МГУ, - конечно, не был для меня «очередным учебным заведением». Он сформировал меня на всю жизнь, привил мне те ценности, которые определяли мое поведение всю жизнь, я их разделяю и сегодня. В плане студенческого общения – это, наверное, самый богатый и «чистый» кусок моей эмоциональной жизни. Я мог бы назвать десятки студентов, подаривших мне особую радость общения. Остановлюсь на персоналиях преподавателей, которые изменили мою жизнь и что-то существенной в ней.

Ирина Петровна Верховская и Александра Георгиевна Елисеева, спецгруппа и английский язык не только определили мою журналистскую специализацию, но и очень многое в моей последующей жизни. Никогда не забуду Юрия Александровича Леваду: помимо его лекций, я год был в его «социологической» группе (нас было человек семь). Очень важный для моего развития год. Великое удовольствие и пользу получал от лекций Дитмара Эльяшевича Розенталя, Елизаветы Петровны Кучборской (я бывал у нее и дома), выборочно от Владимира Александровича Архипова, особенно тогда, когда он лекции по истории русской литературы превращал в лекции по истории русской общественной мысли. Рассказы Архипова о гастрономическом нетерпении баснописца Крылова, когда на званые обеды он раньше всех приходил к накрытому столу и угощался, а на замечание: «Потерпите, ведь попозже дадут» - отвечал: «А вдруг не дадут!» - и продолжал поедать закуски. Или когда «коммунистические иконы» Добролюбов и Чернышевский, враждуя, называли (не помню – кто кого) «змеей очковой». Это ощущение живых людей, со слабостями так контрастировало со стерильными образами Д. и Ч.

На душе теплеет – как-то безотчетно, – когда в памяти всплывает имя Гильдебрандта, «профессора Гельсингфорсского университета»… 

Ирина ВОЛОДИНА

/декабрь 2009 – январь 2010/

1961 год, у меня выпускной вечер. Учителя напутствуют нас, отправляя на большую дорогу. Преподавательница математики Миля Львовна выражает уверенность, что из меня получится очень неплохой математик, Тамара Мартыновна, русичка, возражает: «Нет, Володина, конечно, должна стать филологом!».

Мне - 16 лет, и сама я абсолютно не готова к тому, чтобы выбирать профессию. Правда, моя мама, которая одно время работала на районном радио (начальником, подчиненным, корреспондентом, диктором, в общем, все в одном флаконе) и пописывала в городскую и областную газету, всегда мечтала, чтобы я стала «настоящим» журналистом. Я даже разузнавала, как поступить на факультет журналистики МГУ (а куда же еще?!). Оказалось, нужны публикации да еще и двухгодичный трудовой стаж. Как-то было страшновато, что же это я, вся из себя такая отличница, и никуда в этом году не поступлю? Что я буду говорить при встрече с теми же учителями, одноклассниками и прочими знакомыми, которых в моем небольшом шахтерском городке Горловке, было, естественно, предостаточно.

В общем, решено - буду поступать в ближайший Донецкий политехнический институт!

…Сижу я себе на вступительном экзамене, билет легкий попался, готовиться не надо, но несколько человек зашли раньше меня  и отвечают по очереди. У меня свободное время, я задумалась, на мгновение представила себя, например, учителем математики и… сильно заскучала.

Собрала свои листочки, подошла к столу экзаменаторов и говорю, что, мол, извините, я, пожалуй, пойду. И ушла - в журналистику.

Очевидно, что только моим не достаточно зрелым возрастом можно объяснить эту неимоверную наглость - все-таки я решила поступать в МГУ. Заработала стаж, городская газета напечатала несколько моих статеек, и я отправилась в Москву.

Ясное дело, не пешком, не с рыбным обозом, а на поезде, но все равно это было какое-то необыкновенное сказочное чудо. (Собственно, кому я это рассказываю, когда больше половины моих любимых однокурсников - буквально такие же «Ломоносовы»).

Короче, о журналистике не мечтала, что это такое не представляла, но ни одной секунды в жизни не пожалела, что училась на нашем факультете, на нашем курсе!

Хотя, чего греха таить, в нашей профессии и «тогда», и «нынче» бывает трудновато, не замарав дерьмом все свое нутро, протиснуться между Сциллой собственной позиции и Харибдой мнения власть имущих. 

А что касается «встречи, которая изменила всю жизнь или что-то существенное в ней», то она естественным образом произошла, конечно же, на факультете - это встреча с моим мужем, Геной Угольниковым, с которым мы и до сих пор встречаемся каждое утро в нашем общем доме. На журфаке родилась наша дочь Инга, закончила его ровно через 20 лет после нас, там же встретилась со своим будущим мужем, выходит, что и наш чудо-внук Ванька появился на свет тоже благодаря факультету!

Страшно даже подумать, что было бы, кабы я сдала тот вступительный экзамен по математике!

Владимир МИСЮЧЕНКО

/декабрь 2009 – ноябрь 2010/

В 13 лет я впервые увидел море, в 15 (уже бывалым салажонком) прошел море «от Одессы до Батума и обратно»  и почувствовал: вот оно, то, что способно вместить в себя искавшее во мне выхода и приволья чувство свободы. Университет стал для меня вольницей духа, да, пожалуй, именно вольницей духа, тем более что попал я в него на год раньше, чем поступил на Журфак. Уже на подготовительных курсах понял, что, бултыхаясь пробкой по волнам, далеко по жизни не уплывешь, Университет вывел на чистую воду и подсказал курс, даже подтолкнул на этот курс.

…Как-то после занятий на подготовительных (почти ночь стояла) мы вчетвером забрались на знаменитую «Крышу» дома в центре Москвы. Полночи читали стихи. То есть читали трое: Саша Сахаров, Леня Асанов и Валера Минашкин, - а я слушал. Саша читал Есенина: «Черный человек» и «Семерых ощенила сука», - читал так, что я «Суку» до сих пор наизусть помню. Леня читал любимого своего Заболоцкого (через шесть лет, когда он защищал диплом «по Заболоцкому», торопившаяся на защиту Людмила Евдокимовна Татаринова, оппонент от кафедры, взволнованно бросила мне на ходу: «Не знаю, сумею ли я выразить полностью весь свой восторг!..»). Тогда Валера прочел стихи, которые я спустя четыре десятка лет увидел в его стихотворной книжечке. Там, на высоте, я был ошеломлен. Смотрел на крыши еще не перестроенного Арбата и видел, как по заплаткам этих крыш, как по ряби волн, пролегла, дрожа, лунная дорожка. Тогда и решил: поступлю, иначе – пропаду...

Поступил. И началось…

Дело было не в профессии и даже не в образовании, речь – для меня – шла о духовном становлении. Вот эту основу, причем, на всю жизнь, заложил во мне Журфак. И тут никак нельзя просто назвать каких-то конкретных людей, мол, встретил Ее или Его – и духовно воспрянул.

Думаю, нам повезло тем, что в Университете начала 1960-х сплавилось все: Время (вольности оттепели), Титаны (какие преподаватели!), Люди (и те, кто рядом, на одном курсе, и те, кто по соседству), Будущее (страна готова была рвануть вперед и нуждалась в нас, чтобы рывок этот сделать). Именно такой сплав стал для меня просветительным и образовательным.

Елизавета Петровна Кучборская учила тому, что нет духовности без культуры знаний и знания культуры. Но не меньше для духовного становления дал мне однокурсник (жаль, недолгий!) Володя Енишерлов, для кого культура была естественнее дыхания.

Александр Васильевич Калинин открывал тайны русского языка и языковедения, прививал любовь и к слову, и к науке. Но не меньше получил я от однокурсницы Лиды Логиновой с ее поразительной преданностью науке, умением видеть в буквах то, на что и внимания-то не обращаешь (я даже сейчас помню, правда, уже не так ярко, ее цветовую гамму горьковского «Буревестника»).

Юрий Александрович Левада знакомил с социологией, доказывал возможность высокой точности и высокой нравственности оценок состояния общества. Но не меньшим мерилом моральной высоты в оценках были для меня мои однокурсники Ира Селиверстова, Аркаша Булычев и Юра Кирпичников. Кстати, когда через год-другой Леваду отстранили от преподавания и «погнали отовсюду», мы с Булычевым встретили его в метро. В полупустом вагоне сидел понурый, осунувшийся человек с авоськой в руках. Подошли, представились, убеждали: помним, все помним. А когда вышли из вагона, то, как по команде, повернулись кругом. Юрий Александрович увидел, заулыбался и взмахнул рукой, что-то говоря. Я не удивился, что он вспомнил этот случай лет через тридцать пять, когда мы с ним столкнулись в коридоре нью-йоркской гостиницы.

И конечно, не столько предмет, научная дисциплина влияла на мое, студента, сознание, сколько личность преподавателя. Иван Акимович Портянкин, уравновешенный, умудренный опытом, много повидавший и много переживший человек, никогда не уходивший от честного ответа на наши «максималистские» вопросы, которые становились особенно подковыристыми, когда адресовались ему, заведующему кафедрой «Тыр-Пыр». Именно он, отвечая на очередной вопрос: «А почему нам не рассказывают о…», - первым сказал мне: «А потому, что здесь Университет, а не школа, здесь знания берут, а не дают. Для вас что Горьковка с Ленинкой закрыты? Вас что, на другой факультет на любую лекцию не пускают? Ищите! Выбирайте!» Кстати, именно от Ивана Акимовича я услышал фразу: «Журналистика не пирожное, она черный хлеб, если не солдатские сухари…»

А Семен Моисеевич Гуревич, мой учитель и духовный наставник вот уже полвека! Именно он научил меня читать газету как следует, убеждая (задолго до появления информатики и в школах и в гуманитарных вузах): «Запомните, в двух пятистрочных газетных заметках содержится 11-12 строк информации, нужно только уметь читать и сопоставлять». Как же пригодились мне в жизни его «мастер-классы» по анализу открытой информации! И он же, распекая  меня, редактора выпуска стенной газеты «Советский журналист», за какую-то легкомысленную проделку в номере, говорил: «Ваша будущая профессия цинична сама по себе, поэтому в ней должно быть поменьше циников и верхоглядов. Не умножайте их число, не позорьте ни себя, ни Факультет».

… В ноябре 2010-го на Ученом совете Журфака в присутствии Президента Я.Н. Засурского и Декана Е.Л. Вартановой Семена Моисеевича чествовали по случаю 90-летия. Все прошло замечательно (как формально, так и неформально). Типография факультета именно к этому дню успела откатать брошюру "С.М. Гуревич. К 90-летию со дня рождения", книжечку С.М. Гуревича "Просто жизнь" и монографию профессора "Карл Маркс и современная пресса" (подготовленную в 2010 году!), а редакция "Журналиста" сделала специальный двухполосный оттиск в честь юбиляра. Семен Моисеевич, сохраняя завидную бодрость (его сын не смог за ним угнаться по лестнице, переходя с кафедры на первом этаже в 201-ю ауд.), стоя выслушал множественные славословия в свой адрес, а когда слово предоставили ему, начал с анекдота: "Одному еврею на 90-летие пожелали дожить до 120 лет. Он ответил: "Нет, до 119". - "Почему?" - "Хочу, чтоб было написано: "Скоропостижно"."

После этого он раскрыл три секрета своего долголетия:

Первый (и самый главный) - РАБОТА. Если работаешь - живешь, творишь, встречаешься с коллегами, студентами, со всеми, кто близок и дорог.

Второй - ЦЕЛЬ. Работе нужна цель. У меня цель - передавать знания и опыт.

Третий - РЕЗУЛЬТАТ. У меня результат успешный - это вы, мои ученики.

Его ученики, выпускники 1960 года пожелали ему: Живите долго! Когда жив Учитель, ученикам всегда кажется, что они еще молоды. Прекрасные слова. Кстати, один из этих "шестидесятников" очень точно оценил заслугу Гуревича на Журфаке: "Вы внушали нам уважение друг к другу". Редко кому из преподавателей говорится такое…

Нравственным примером стала защита куратором нашей группы по газетной практике в Ростове-на-Дону Евгением Павловичем Прохоровым (в 37 лет! на Журфаке!) докторской диссертации, положившей начало такой науке, как социология журналистики. Но не меньший нравственный урок преподал учившийся в одной группе со мной Саша Балацкий, решивший после практики на втором курсе уйти с Факультета. Мы с ним долго говорили. Я и тогда был убежден и сейчас считаю: Сашка вполне мог закончить Журфак и работать в печати не хуже многих. А он мне: «Владимир, не моё оно, такое дело. Надо искать какое-нибудь достаточно своё».

Примеры такие я могу множить и множить. Впрочем, один стоит особняком.

Ирина Петровна Верховская и Александра Григорьевна («Бабушка») Елисеева выучили английскому. Не по учебному плану: программа «инглиша» завершилась на втором курсе. Как сказала сама Ирина Петровна, когда мы случайно встретились в Хартуме (где я, четверокурсник, ей заодно сдал практический госэкзамен): «Я просто решила, что у меня душа черными пятнами пойдет, если я не заставлю вас заговорить по-английски. Одной мне бы не хватило ни времени, ни сил, вот Александра Георгиевна и взяла половину ноши на себя». Идти по той дороге, на которую меня вывел Журфак, с английским было веселее. А потому я с ним и не расстаюсь, всякий раз не уставая бить поклоны двум женщинам, для которых профессия поверялась чистотою души.

Не могу сказать, что обязан Журфаку образованием: по части ученой он не идет ни в какое сравнение с Академией общественных наук. Зато именно море и Университет навсегда вдохнули в меня тот вольный дух, каким я дышу до сих пор. 

/Из письма Л. Гавриловой от 17 апреля 2009 г.: «Я часто с благодарностью вспоминала нашу «англичанку» Ирину Петровну Верховскую: это она привила нам вкус к English, причем – к добротному английскому. Я уж думала, что мне не придется вспоминать язык. Казалось, все позабылось. Но с 1991 по 1999 год работала в туристической компании: мы делали круизы по Средиземноморью, Дунаю (от Измаила до Вены), туры в Египет, Италию, Болгарию, Турцию и т.д. У меня были 
рекламно-издательские обязанности, но когда директор узнал, что худо-бедно понимаю English (некому было взяться, и я перевела письмо из австрийской турфирмы, написанное на английском), повесил на меня всю переписку с зарубежными партнерами, консульствами, а также вменил в обязанность участие в переговорах, потому как никто из  моих молодых коллег никаких иностранных языков не знал. Когда не оказывалось в портах захода русскоговорящих экскурсоводов, приходилось в Неаполе, Афинах, Стамбуле или Барселоне садиться рядом с гидом и переводить все его монологи, что называется, вживую. Тяжелее всего было с итальянцами: они тараторят на испорченном английском со скоростью пулемета. Это была хорошая языковая практика, она мне очень пригодилась при поездках в 
 Штаты. И каждый раз я про себя говорила: «Большое спасибо, Ирина Петровна, за ваши замечательные уроки!»/

Алла ОВЧИННИКОВА

/январь 2010/

Как-то я прочитала в одном из интервью с Засурским, что в недалёком будущем редакции газет перейдут на модель, где в штате будет минимальное количество журналистов, имеющих профессиональную подготовку для выполнения любого редакционного задания - во всех жанрах и по всему информационному полю. Удивительно, но нас на нашем факультете уже готовили так. В чём здесь был секрет?

Помню, что на первом курсе, когда только мы начали знакомиться с работой многотиражек, один из преподавателей сказал: "Ребята, в Москве множество изданий. Хотите стать журналистами, идите туда, начинайте писать". Так я оказалась в "Пионерской правде". Миллионный тираж. Более семидесяти сотрудников. В секретариате на меня посмотрели с изумлением, к ним давно уже никто из МГУ не захаживал. Может, побаивались такой плотности редакционного населения. Может, пугал крошечный формат в четыре полосы. Где уж тут публиковаться неоперившемуся журналисту? Но мне почему-то дали задание. Первое моё интервью было с Олегом Поповым, солнечным клоуном. Цирк на Цветном бульваре. Требовалось сто строк. Краткость была незыблемым правилом "Пионерки". Публикация вышла. Но до этого светлого часа я думала, что не доживу. Литературные редакторы мой шедевр перевернули вверх дном, выдернули все перья, выпотрошили, промыли под холодной струёй, посолили, поперчили и затолкали в редакционное горнило, в секретариат. Я почувствовала себя щепкой, не стоящей внимания таких выдающихся детских журналистов. От всех передряг и беготни единственная юбка на мне едва держалась, к тому же отлетел каблук на единственно приличных туфлях. Посреди огромного кабинета ответственного секретаря я стояла на одной ноге, как стойкий оловянный солдатик, руки держала по швам, прижимала плотнее к себе злосчастную плиссировку. Последние капли мужества всё же не покинули меня. Я вручила ответственному секретарю выполненное задание в сто строк. Они были идеально отпечатаны на пишущей машинке, завизированы подписями завотделом пионерской жизни и самого Олега Попова (солнечный зайчик вместо фамилии, а лично мне: "Ну, валяй дальше"). На гонорары "Пионерской правды" (за четыре года до написания диплома) я в первую очередь покупала туфли для маленькой дочки, а потом приличную обувь и юбки для себя. "Пионерская правда" отправляла меня в командировки по всей стране. В редакции считались с моими желаниями и возможностями. Со мной упорно возились, как с ребёнком, который трудно начинал говорить и ходить. Но школа газетчика для меня открылась здесь, в миниатюрном издании с миллионным тиражом.

Потом, после университета, будет районная газета на Камчатке, на берегу Тихого океана, куда мы приедем с моим мужем Володей Овчинниковым. Но это уже рассказ о том, как закалялась сталь. Для работы в редакции, где в наличии находилось полтора журналистских пера вместо положенных по штату десяти, мы были профессионально готовы. Писали во всех жанрах и по всему  информационному полю при минимальном техническом оснащении. Наша информация была всегда востребована.

Из письма сокурснику от 23 июня 1970 г.:     За тысячу километров от областного центра, Петропавловска-Камчатского, мы оказались на передних рубежах по причине географической недоступности в плохую и в хорошую погоду. Журналистам в нашу Тмутаракань чаще всего было невозможно пробраться. Появление здесь Алика Козлова (о чём он рассказал) до сих пор остаётся для меня метеорологической загадкой. Пурги в наших краях появлялись без всякого уведомления.

Однажды наш посёлок Усть-Камчатск накрыла бешеной силы метель. Сугробы наметало поперёк улиц. Они стояли, как замёршие составы товарных вагонов времён гражданской войны. Страна встала. Жизнь замерла. Все пути к редакции и объектам информации были отрезаны. На дребезжащей пишущей машинке "Москва" вместо отчёта с несостоявшейся партконференции я отстучала свой первый рассказ для детей и назвала его "Рубиновое зёрнышко". Там - правда. Это история нашей с Володей совместной командировки на санях по тундре в соседний посёлок. Только героями моего рассказа будут две девочки. Литературные редакторы "Пионерской правды", которые не покладая рук потрошили все мои материалы, были известными детскими писателями. Некоторые секреты я у них высмотрела. Первые мои книжки вышли в издательстве "Детская литература", получили  всякого рода рецензии и даже премии. Одна моя повесть - "Тополинки"- удостоилась невероятной чести. Она была издана в первой книге Золотой серии детской литературы и стояла след в след за "Артёмкой" Ивана Василенко, "Чуком и Геком" Аркадия Гайдара и "Серёжей" Веры Пановой.

Валентина КОСОВА-ЛИТВИНЕНКО

/февраль 2010/

После окончания средней школы меня увлек народный театр. Играла, в основном, молоденьких девушек, влюбленных, мечтательных… Но в какой-то миг пришло как будто прозрение: пора выбрать что-то серьезное и непременно на всю жизнь…

  Помню, я училась в восьмом классе, когда открывали корпус МГУ на Ленинских горах, и мама мне сказала, что хотела бы, чтобы я там училась. Вот так из случайных мыслей и разговоров я очутилась на журфаке. Когда я сдавала  документы и получала направление в общежитие, со мной вместе была еще одна девушка Люда Патронова. Нас поселили в зоне «В» Дома студентов в одной комнате, так началась наша многолетняя дружба. Правда, в тот раз мы не добрали баллов и Людмила Евдокимовна напутствовала нас, чтобы мы позанимались годик, а потом приехали снова. Татаринова возглавляла  приемную комиссию. Мы с Людой так и сделали, став через год студентками МГУ.

По жизни я никогда не жалела, что избрала такую профессию, видно, она легла удачно на мой характер. Моя журналистская  жизнь сложилась так, что я смогла поработать и в газете, и на радио, но самой большой любовью было телевидение. Работалось хорошо, хотя я лично много терпела от рядового местничества, но тут проявлял характер и так тихо и скромно подставлял свое плечо мой муж, Юра Косов. А встретилась я с ним на факультете. С первого курса полюбила его и никогда о том не пожалела.

 Абдулла ДАГАНОВ

/февраль 2010/

В 1959 году после окончания педагогического училища в дагестанском городе Буйнакске я получил направление работать учителем в Гоабской начальной школе родного Чародинского района. Учился я хорошо. Любимым предметом еще со школьной скамьи была литература. И эта любовь привела меня к сочинению стихов.  Поэтому я мечтал дальше продолжать учебу в Московском литературном институте имени А.М. Горького. Стать журналистом я вообще не думал. В тот хрущевский многореформенный период очное обучение в литературном институте было ликвидировано. И в 1962 году я поступил учиться на филологический факультет Дагестанского государственного университета. 

Еще студентом со своими незрелыми стихами я часто заходил в редакцию республиканской газеты "Красное знамя", издававшейся  на моем родном аварском языке. Там в литературном отделе работал единственный из дагестанцев выпускник (выпуск 1955 года) факультета журналистики МГУ, поэт Омаргаджи Шахтаманов. Он и стал первым учителем моих скромных сочинений.

Однажды Омаргаджи привел меня к председателю Союза писателей Дагестана Расулу Гамзатову и сказал:

– Расул, учитывая, что кроме стихов этот юноша, Абдулла, стал писать в нашу газету содержательные зарисовки, я думаю, лучше было бы его послать переводом учиться на тот факультет московского университета, что и я закончил.

Расул Гамзатов написал письмо ректору МГУ академику Петровскому: квалифицированных журналистов в Дагестане мало, говорилось в письме, и поэтому просим рассмотреть и по возможности положительно решить вопрос о переводе студента Дагестанского госуниверситета А. Даганова в ваш вуз; он подает надежды на журналистское будущее.

Самый счастливый день для меня, могу сказать, был, когда я получил вызов с факультета журналистики приехать сдавать академические разницы.

Разница оказалось довольно большой: сдавать 13 зачетов и 5 экзаменов. Мне повезло: студенты второго курса журфака, с которыми я должен был учиться, находились на целине, и я, не выходя из библиотеки, готовился к экзаменам и зачетам. К началу октября, ко времени, когда должны были приехать целинники, я успел сдать три экзамена и семь зачетов. Остальные мне разрешили сдавать по ходу учебы в течение первого семестра, и меня по приказу ректора зачислили на второй курс журфака.

Я впервые в Москве. Перед величественным зданием МГУ, сидя на скамейке возле памятника М.В. Ломоносову, про себя подумал: "Неужели я, сын дагестанского неграмотного чабана, буду учиться  здесь?"

Я принят, я приехал в МГУ!

Гляжу на шпиль вверху, под облаками.

Смотрю на пожелтевшую листву,

Омытую осенними ветрами…

                                   Задумавшись, иду сквозь листопад,

И чудится – все в золоте червонном.

Распахнут мне гостеприимный сад,

Весь в шуме листьев, в шепоте стозвонном.

                                   Стоит на постаменте человек,

Могуч в плечах он, с доброю улыбкой.

Невольно сердце ускоряет бег:

Быть может, улыбнулся мне он?..

                                   Во сне все это или наяву?

Вдали мерцают городские крыши.

Взираю на опавшую листву…

Вдруг твердый шаг с собою рядом слышу.

                                   И бронзовая плотная рука

Ко мне качнулась, словно зрелый колос.

Плечо мое погладила слегка,

И я услышал незнакомый голос:

                                   "С приездом, друг!

Что ж медлишь? Проходи!

Ведь для таких, как ты, это зданье.

Умерь свое волнение в груди,

Пускайся смело по волнам познанья!"

Спустя пару лет мои размышления у здания МГУ и памятника Ломоносову превратились  в поэму  "Дорога из аула".

Юрий РЕШЕТНИК

/март 2010/

Это как первая любовь. Она никогда не забывается. Хотя часто бывает  выстраданная и безответная, но она всегда первая и единственная, сколько бы ты не влюблялся потом.

Писать я начал еще тогда, когда и писать толком не умел. Окончательно мечта моя стать журналистом оформилась, наверное, где-то в седьмом классе. Писали сочинение на тему: «Кем ты хочешь быть?» Я написал, что буду или журналистом (только я написал «корреспондентом», слово «журналист» как-то не прошло) или милиционером. И получил нагоняй от директора школы. Причем ругали меня не за «корреспондента». К тому времени уже все привыкли, что я неизменный редактор школьной пионерской газеты, постоянно пишу стихи и посылаю их в газеты. Ругали меня за «милиционера»: посчитали почему-то это насмешкой, чуть ли не хулиганством.

А потом состоялся мой дебют в «большой журналистике». У нас в поселке небольшая, но глубокая балка, которая огибала парк и как раз упиралась в проходящую внизу  дорогу. Когда шли талые воды или после большого дождя поток бурлил, дорога эта становилась непроходимо-непроезжей из-за ям да колдобин и как бы совсем исчезала. Написал я в областную газету об этом «фельетон». Что-то крайне наивное и бессвязное с использованием гоголевской брички и дорог, описанных в «Мертвых душах». Естественно, мой «шедевр» не опубликовали. Зато переслали в наш райисполком для принятия мер с информированием об этом автора и газеты.

 Можете себе представить, какой в школе был произведен фурор, когда мне, восьмикласснику, официально в кабинете директора заместитель председателя райисполкома сообщил, какие по моему «фельетону» принимаются меры. И правда, буквально в три дня поперек дороги вкопали несколько огромных труб, сверху  засыпали гравием и соорудили симпатичный мостик с перилами, который,  кажется,  исправно функционирует до сих пор.

Уже через шесть или семь лет мне, студенту журфака, приехавшему на каникулы, одна местная красавица назначает свидание на «Юркином мосту». Мост, естественно, тот  самый, и я стал допытываться у красавицы, почему он так называется. Та начала рассказывать, что когда-то у них в школе был ученик, который писал во все газеты и после его статьи был построен этот мост. «И звали его…» Потом широко распахнула свои глазищи и прикрыла рот ладошкой: «Ой, так это же был ты!»

Печататься систематически я начал, когда учился в школе ФЗУ и два года постоянно сотрудничал в районной газете «Ленинец». И было это чуть ли не единственной отрадой в той голодной и довольно суровой жизни фэзэушника. Потом три года сотрудничества в газете Тихоокеанского  флота «Боевая вахта», редакция которой и рекомендовала меня на учебу в МГУ.

Так что для меня вообще не существовало такого понятия, как «очередное учебное заведение» – только факультет журналистики. Хотя к решению поступать именно на Журфак МГУ пришел я не сразу. Сначала на втором году службы я попытался поступить на факультет журналистики львовского военно-политического училища. Казалось, чего лучше:  возвращаюсь с  Дальнего Востока на Украину, служу на год меньше и становлюсь военным журналистом. Получил неплохие характеристики от редакции  газеты и от своей части, но в штабе командования морской авиации флота, то ли случайно, то ли намерено затянули с отправкой документов. Выучиться на военного журналиста не пришлось.

Успокоился и решил все силы бросить на подготовку для поступления на факультет журналистики. От мысли об учебе в Москве даже голова кружилась. Для меня, проходящего военную службу на Дальнем Востоке деревенского парня из далекой украинской  глубинки  с фэзэушным образованием, мечтать о факультете журналистики МГУ!

Уже тогда я четко представлял, что для покорения Ленинских Гор, мне необходимо  решить две задачи: попасть на гарнизонные подготовительные курсы и подготовиться к вступительным экзаменам. Обе задачи казались невыполнимыми. Во-первых, на подготовительных курсах на 16 мест претендовало более пятисот желающих. Так, в нашем полку на шесть мест претендовало 248 человек. Во-вторых, за четыре года из головы выветрилось то немногое, что я получил в школе. Тем более, что отличником я никогда не был И хотя до набора оставалось еще около четырех месяцев, я не откладывая начал готовиться. Отказался от увольнений, танцев, кино, прочих развлечений и засел за учебники: русский язык, литература, история и немецкий. Учебники были самые примитивные, а по немецкому языку и вообще не было, какие-то тексты. Пока я осваивал сначала специальность электросварщика, а потом механика радиолокационного оборудования, многое забылось. Поэтому, чтобы вспомнить произношение, дифтонги и прочие премудрости немецкого языка, мне приходилось  искать  офицеров, которые знали язык.

Зато готовился я действительно “до потери сознания”. В 22-00, после отбоя, шел в Ленкомнату и занимался до тех пор, пока не “отрубался” – терял сознание, падая головой на стол. После этого ложился спать, не забывая попросить дежурного разбудить на час раньше, в пять – нужно было еще писать в газету. Где-то месяца через три таких занятий, меня постоянно стали мучить сильные головные боли  - началось переутомление. Хорошо, что хватило ума отдохнуть и сделать перерыв на несколько дней. А потом снова еженощно – занятия “до потери сознания”. 

Зато полдела было сделано и я попал на подготовительные курсы. Там нас мало чему учили, зато мы получали право поехать в Москву задолго до демобилизации. Что касается вступительных экзаменов, то четыре хороших отметки получить было тоже не просто.

Валерий КАТКОВ

/май 2010/

БИРЮЛЬКИ

Была в моем детстве такая игра в бирюльки: из кучки очаровательного хлама, сваленного в пирамидку (самоварчики, кастрюльки, башмачки), тянешь крючком ту или иную вещицу. Да так, чтобы пирамидку не развалить.

При кажущейся простоте и безыскусности игра эта представляется мне (прадеду уже) в чем-то моделью самой жизни: не за ту бирюльку потянул - и рухнула судьба-пирамидка.

Я – журналист. Теперь уже «б/у», то есть, в переводе со складского сленга, бывший в употреблении. Пятнадцать лет стажа. Конечно, поизносился. Выражению этому (б/у) можно придать прямой, а можно переносный, мало пристойный смысл. Но и тот и другой, если честно, вполне сопрягаются: профессия это такая – быть в «употреблении»…

И чего мне взбрендило? Журналистика. Ведь ни заметки, ни писульки даже в ЖЭКовской стенгазете не создал. Правда (по слухам), мое выпускное сочинение послали на районный смотр, где оно, слава Богу, и сгинуло…

НА СЕМИ ВЕТРАХ

После школы ты – Буриданов осел. Очень сущностное выражение аттестата зрелости, на который потрачено десять лет.

Куда с ним податься? Направо? Налево? Или за морковкой, которая коварным хозяином подвешена так, что только клацаешь около нее зубами, а не достать…

«Морковка» - это вуз, но с моим аттестатом (хоть и без троек) мечтать о нем не вредно… но и только.

Значит – завод. И пошли мы, четверо из тогда уже бывшего 10-В школы № 429 на «Арема» (авторемонтный завод), что как раз по дороге на Измайловские пруды. С мыслью, конечно, в жаркий майский день больше о прудах. Кадровик брал всего троих. Мы развернулись и на пруды: либо всех либо никого. Кадровик вызверился: «Мальчишки, сопляки, засранцы! С кем план гнать, с кем работать?!...»

А нам плевать, а мы – вразвалочку…

В результате завода я не миновал. Завод – это громко. Всего-то бывший лимонный склад на улице с веселым названием «Синичкина», что в Лефортове. Но у наших потребителей он был в чести. По-свойски они именовали нас «пожарная команда». Дело в том, что мы производили («клепали» по-нашему, по-заводскому) магнитные пульты, ячейки КСО (камеры силового обслуживания) и прочую электро-хреновину, без которой ни один объект (хоть на Байконуре) в строй на «встроишь». Особенно в конце месяца или, не приведи Бог, квартала: горит прогрессивка, тринадцатая зарплата и т.д.

В одни из таких дней в приемной у директора скопилось ревнивая толпа снабженцев: кто быстрее получит заветную визу на вывоз готовой продукции. Так совпало, что в этот день в Лужниках играл «Спартак». А наш директор был фанат этого клуба. Начало через сорок минут, а в приемной они, снабженцы, мимо них мышь не проскользнет: убьют, зацелуют, падут на колени – подпиши…

Что делать? Директор звонит в цех; «Валентин, зайди!» Это Вальке Большову, фамилия которого под стать росту под два метра. Пара зубов во рту, остальное растерял за четырнадцать лет отсидки по разным срокам у «кума». Но дело свое знает, не впервой: здоровенный по директорским габаритам металлический шкаф мы вчетвером (я в том числе) втаскиваем в кабинет – ремонт.

Дальше по Эжену Ионеско, театр абсурда: директор встает в шкаф, и мы его, как воины Фортинбраса у Шекспира, поднимаем на плечи и поверх голов снабженцев выносим в цех. Затем на эстакаду, в «каблук» модели ИЖ, и в Лужники, поспеть к началу – «Спартак» - чемпион!...

Эпизод этот настолько анекдот, что похож на придумку. Но так было! И тогда что-то торкнуло меня – что ж, и со мной так будет? Через весь цех, на глазах честных людей да в «каблук»? Как чурку на вывоз?

И я открыл в цеху рабфак. В комитет комсомола суперпрестижного тогда энергетического (МЭИ), что был от нашей шарашки неподалеку: «Найдутся репетиторы для ребят?» Нашлись. С избытком даже, дело-то живое, понятное.

Остальное – дело техники. Из металла-двойки согнули на листосгибе классную (не в смысле качества, а по предстоящей функции) доску, покрасили ее Кузбасс-лаком и отобрали у охраны ключи от красного уголка. Для студентов-репетиторов приготовили сюрприз: штангу, чтоб они качали мышцу, пока мы, самозваные рабфаковцы, качаем из них знания.

Штангу (блины и гриф) за два пузыря сварганил наш Вася-точила, токарь, то есть. Перед тем, как обтачивать гриф, один пузырь он судя по всему уже употребил. Вследствие чего закрепил второй конец грифа в задней бабке станка кое-как. И врубил агрегат на полные обороты. Две тысячи в минуту, между прочим. Как нас обоих не поубивало, когда стальной карандаш, весом в пуд, изогнувшись прутиком, стал молотить по станине, до сих пор не знаю: возможно, дуракам и хмельным иной раз везет. Кто тут дурак без подсказки понятно…

Тем не менее, в МЭИ я поступил. Более того, считай, его закончил: с третьего захода (один из десятка таких же бедолаг) сдал все хвосты госкомиссии. И вот он я – студент четвертого курса. То есть, до заветного диплома оставались по сути формальности: кто сдал сопромат («сопромуть» на студенческом сленге), осилил начерталку, продрался сквозь дебри матанализа – того уже не выгоняли, себе дороже.

А мне шлея под хвост – ухожу. Не мое это. Интегралы, эпюры, гениальные, так до селе и недоказанные теоремы…

И пошел я в люди. Грузчиком в продмаг. А что? График почитай свободный: пришла машина – разгружай. Остальное время твое, садись и готовься. Куда? В МГУ на журфак. Моя девчонка, будущая жена, работала в «Совраске» («Советская Россия») секретарем и потому знала ситуацию изнутри. Настаивала, послушался…

А пока – продмаг: ведра с водой рядом с сахарным песочком, чтоб был он поувесистей; монолиты сливочного масла, до двухсот граммов с каждого, согласно ГОСТу, должны были идти в мусорный бак. Как бы не так. Продавщицы так ловко вмазывали эти граммы обратно в монолит, что и самый искусный штукатур не сумел бы. Или конфетные наборы. Конечно из самых дорогих. Смазливые девчонки (в кондитерском всегда были такие – молоденькие и смазливые) так ловко вскрывали нарядные коробки, что и не подумаешь: безукоризненная заводская упаковка, а с пяток восхитительных шоколадок ушло к чаю милым воровочкам.

Да мало ли. А половые тряпки внутри бидонов из-под подсолнечного масла? Потом их выжимали в чистый продукт, взбалтывали деревянным веслом и - на прилавок. Однажды Иван, мой напарник, полный алкаш с внешностью Кторова, первого любовника и киногероя немого кино, уронил на асфальтовый пол подсобки бочонок сметаны. До того грузили бараньи туши, и рукавицы у Вани были сальными. Вот и не удержал бочонок, рассыпался он на гнутые планки среди сметанного моря, окаймленного черным прибоем гудрона.

Вмиг сбежались бабы из «гастрономии». Совки, веники в руки, и вся сметана перекочевала в эмалированное ведро. Потом эту черно-белую бурду добавляли половничком в чистую сметану и – пожалуйте на прилавок. В один день реализовали порченный продукт. А что? Идти на убыток? Ведь с похожего на Кторова Вани что взять? Он и денег-то живых не видел, зарплату получала жена. А «пипл» он и есть «пипл» - все схавает.

И еще раз Иван отличился. Пришла машина с водкой. А у Вани «трубы горят». Ящики по транспортеру идут вниз, в подсобку. Я гружу, Иван принимает, а зав. вино-водкой, тетя в сто кило, ведет учет. Две-три ходки транспортера Ваня пропустил, больше не выдержал: выхватил из ящика бутылку, сорвал печать, опрокинул в пылающий зев и ходу. Понесся по коридору, продолжая на ходу булькать из початой посудины. За ним «тетя сто кило»: «Гад, паразит!...» Достала. И Ваня, посланный наметанным тычком в шею, рухнул на кучу опилок у дверей водочной подсобки: отлетел, отошел, забыл про все – нирвана…

УЧИТЕЛЯ

И вот она, воплощенная мечта: факультет журналистики МГУ, - куда я таки поступил!

Поступил, стал студентом, или, как учил нас Александр Васильевич Калинин, «универсантом». Спасибо за подсказку, уважаемый и любимый. Царствие Вам небесное. Доцент кафедры русского языка, бывший зэка (так тогда обходились с интеллигенцией), он вел семинарские в нашей группе. Прямой (едва ли не долговязый), чуть старомодный, но, черт возьми, не по-нашему элегантный. Как-то позвал меня к доске: «Приведите примеры прилагательных с нераздельной приставкой не». А я корпел над словарями древних наречий и выдал: «баба нехолявая»… Раздался смех.

«Ну зачем же обязательно диалектная лексика? Впрочем, вам жить, вам жить…» Это его любимое присловье знали все в нашей группе. Где он приобрел его? Не в лагерях ли, когда следователь, получив очередной отказ подписать ему нужное, мнимо сокрушенно покачивал головой: «Ну, что ж, вам жить…» Дескать, умываю руки, за свой выбор ответишь сам…

Сейчас, по прошествии времени, с запоздалым раскаянием вспоминаю строку шутливой песенки: «Мудрых преподавателей слушал я невнимательно». Конечно, были среди наших учителей разные. В том числе и начетники, прямые, как постоянный ток, проводники руководящей линии. Впрочем, было их по пальцам, да и помнятся не они. Не о них речь.

Ах, что за прелесть эта Людмила Евдокимовна Татаринова, древняя русская литература! Она сама будто из тех времен: статная, синеокая, с роскошной вьющейся гривой льняных волос - и так подносила нам оторву Фролку Скобеева, героя одноименного сказа, что мы невольно оглядывались, не сидит ли рядом: «И вошел, и глянул, и поял ея…» Это купеческую-то дочь. Ну, хват…

Господи, как навязли в зубах, как обрыдли поспеловские «образы» школьной литературы! Онегин, Чацкий, Печорин и т.д. Вот уж, действительно, без вины виноватые, они выстраивались в моем сознании школьника в унылую, плохо разнящуюся шеренгу «лишних людей».

Владимир Александрович Архипов, русская литература, ХIХ век. Он начал анализ романа Гончарова «Обломов» с обозрения тапочек Ильи Ильича. Да, у Гончарова есть эта деталь, как барчонок, покойно эволюционировавший в барина, со сна обеими ногами точно попадает в тапочки. Беда в том, что школяром, читая Гончарова по-поспеловски, ты был озабочен тем, как бы не пропустить идейное и встроить таки Илью Ильича в затылок «лишним людям».

Обратившись к тапкам Гончарова (ведь роман во многом автопортрет), Владимир Александрович показал нам, какой он не лишний, какой он нужный, этот глубоко русский барин-лежебока. Для нас, для нашего нравственного становления.

Помню, в школу к нам пожаловал автор «Хроники времен Виктора Подгурского» Анатолий Гладилин. Из зала его спросили: «Что такое соцреализм?» Писатель честно ответил: «Не знаю». - «А нам за что двойки ставят?»

Архипов ставил нам не двойки (если, конечно, не иметь в виду зачетки, в них «неуды» случались), но мозги. Так, как ставят голос, если голос есть, разумеется. И происходило это как бы само собой, без какого-либо целеполагания со стороны мэтра. Мы просто, в меру усердия и способностей, проникались архиповским феноменальным чутьем к русскому слову, к русской литературе…

Елизавета Петровна Кучборская – ах! Древняя Греция, литература. «Гомер, бессонница, тугие паруса…»

Нужен греческий хор, чтобы передать обаяние этой без возраста женщины – ах! Думается, она бы очень по-свойски смотрелась в каком-нибудь парижском кафе на Елисейских полях или на Монмартре. «Нежные души» Франции были у нее в крови, так же, как и хитроумный Одиссей, как быстроногий Ахилл, как вся троянская война со звоном мечей, хрустом ломающихся копий, запаленным лошадиным ржанием…

Русская интеллигентность. Что она такое? Загадка. Для меня важнейшее ее свойство – доброта. Хотя знаю: ох, и злющие среди этой публики попадаются. Особенно из тех, кто во что бы то ни стало хочет всучить человечеству добро.

Елизавета Петровна была добра без мессианства. И снисходительна к человеческим слабостям. Убедился на себе. Шел зачет. Слои сигаретного дыма становились все плотнее. И я садил сигарету за сигаретой: накануне посетил Ленгоры и теперь башка, где роились обрывки каких-то знаний, соображала все хуже и хуже. Словом, остался у дверей один. Выходит Елизавета Петровна, смотрит мне в зеленоватое чело: «Что тут ходите? Я вам зачет уже поставила…»

Ирина ЛЫСЕНКО

/июнь 2010/

Я училась в девятом классе в Калинине (нынешней Твери), когда Валеру Лаврикова, подростка из нашей школы, на класс моложе меня, наградили медалью «За спасение утопающих». Об этом обязательно должны знать все, решила я и отнесла заметку в областную молодежную газету «Смена». Ее опубликовали, а мне дали задание написать еще что-то. Короче, я превратилась в «юного корреспондента». Причастность к газете мне больше чем нравилась - становилась необходимостью. Жила под девизом: узнала о чем-то интересном – расскажи другим. Стала замечать, что меня волнует шелест газетных страниц, просто дух захватывает, особенно, когда там напечатана твоя заметка. Вспоминаю это ощущение, когда слышу иногда от артистов театра, что их чуть ли не в трепет приводит даже запах сцены – в нем все родное, завораживающее.

В десятом классе меня не мучили проблемы выбора профессии: только журналистика! И город для учебы тоже не выбирала, все было предрешено. Я родилась в Москве. И вся родня здесь. Только нашу семью папина военная служба забросила в Калинин. Никто из моего окружения не удивился, что комсомолка (да еще секретарь комитета комсомола школы), отличница (медалистка), разве что не спортсменка, после школы не поступала в вуз вообще, а пошла зарабатывать трудовой стаж, так нужный для моего будущего журфака. Два года были отданы, волею случая, жизни среди студентов медицинского института: штатно работала в его комитете комсомола. Как-то меня пригласили в партком и прямым текстом уведомили: с поступлением в «наш» институт у меня проблем не будет, было бы желание. Мое. Но его я в себе не обнаруживала, и потому гордо отказалась. Меня манил  МГУ, факультет журналистики. Приезжала на Моховую, чтоб только поглядеть на счастливцев-студентов. Открывала дверь факультета, но останавливалась перед заветными блестящими металлическими ступеньками,  боялась: вдруг вычислят постороннюю!

В мае или июне 1963-го по телевизору увидела репортаж о моряках-подводниках, которые готовились к демобилизации. Один из них сказал, что пишет стихи и собирается поступать на факультет журналистики МГУ имени Ломоносова. Он был первым из абитуриентов, с кем я потом познакомилась, - Толя Парпара. Во время вступительных экзаменов отчетливо помню Руслана Котенка, в солдатской гимнастерке, галифе, красивого, стройного. Ни дать ни взять – актер! Да еще на него пальцем показывали: мол, все на пятерки сдает.

Узнавать о результатах зачисления на факультет не поехала, решила позвонить председателю приемной комиссии Льву Арсентьевичу Истомину. Зачислена! Могу возвращаться домой и ждать вызова.

…Незабываемые студенческие годы. Дух захватывало от высоты, которую удалось взять. Во-первых, от учебы в таком месте, во-вторых, от возможностей, предоставляемых Москвой.

В Большом идет балет «Демон» в постановке Тбилисского театра оперы и балета, - пожалуйста, приобщайся к высокому искусству! Все-таки Демона танцует Вахтанг Чабукиани, лауреат Ленинской премии. Хочешь увидеть подающую надежды Наталью Бессмертнову – беги в Большой на «Жизель». Недорогие билеты, если повезет, можно достать прямо перед представлением. Арам Хачатурян дирижирует в каком-то Дворце культуры далеко от центра, но туда можно добраться на трамвае и вживую насладиться вдохновением маэстро. В «Современнике» на Маяковке смотри «Вечно живые». Уже наизусть помнишь каждый кадр из знаменитого фильма «Летят журавли», а вот пожалуйста,  - в театре живая версия любимого розовского шедевра. В ролях заняты еще  юные или молодые, но уже известные Олег Ефремов, Владимир Земляникин, Игорь Кваша, Олег Табаков, Олег Даль, Людмила Гурченко, Евгений Евстигнеев…  В Дом журналистов попадешь – увидишь и услышишь наших богов, Алексея Аджубея, Татьяну Тэсс, самого Павла Сатюкова, тогда главного редактора «Правды».

Занятия на факультете ведут преподаватели уникальные, породистые, самобытные: строгий и четкий асс русского языка Александр Васильевич Калинин, проницательная и эмоциональная Елизавета Петровна Кучборская с ее впечатляющими лекциями об античности, Бальзаке, Стендале, Флобере, Золя, Юрий Филиппович Шведов, не только блистательный шекспировед, но и тот, кто растолковал нам Данте, Боккаччо, Петрарку, Рабле, Сервантеса, Людмила Евдокимовна Татаринова, каким-то чудом сумевшая разбудить интерес к древнерусской литературе, Ясен Николаевич Засурский с его смелыми, раскованными – тогда, в то время! – лекциями о Фрейде, Александр Васильевич Западов, погрузивший нас в роскошь восемнадцатого века.

    Конечно, это далеко не все факультетские умы, которые не только производили впечатление своими знаниями, артистизмом, уникальностью, но и прямо владели нами,  воздействовали на нас, формировали некоторые азы, начатки личности молодых и нередко совсем незрелых людей. По прошествии лет с сожалением сознаешь, что если бы тогда была лучше подготовлена, то больше получила бы от контакта с людьми такого масштаба, глубже постигала премудрость предметов. Наверное, теснее было бы и личное общение с корифеями. Они очень тонко разбирались в студенческой психологии, бережно и уважительно относились к молодежи, неформально помогали и поддерживали многих из нас.

Помню, сдаю я русский язык Инессе Константиновне Калининой. Из сорока билетов плохо знала один: «Категория состояния и одновидовые и двувидовые глаголы». Перед аудиторией ребята меня дружно убеждали, что вероятность попасть на этот билет ничтожна. Я, успокоенная, пошла даже в первой пятерке. Ну и конечно, тащу шестнадцатый билет с «категорией состояния…» Потихонечку вытягиваю из памяти смутную информацию, но ведь нужно знать все точно, по пунктам.

Инесса Константиновна ни разу не перебила меня и даже, мне показалось,  одобрительно кивала головой. Я дотянула до конца, и только тут она позволила себе негромко пожурить:

- Вы сами чувствуете, что отвечаете плохо? Признайтесь, что этого не выучили.

Выгораживать себя не стала. Ушла с тем, что в ведомость Инесса Константиновна поставила «удовлетворительно», в зачетку – ничего. Сказала: «Рука не поднимается». Через несколько дней трешку я пересдала.

…Да, во время учебы на факультете были очень интересные встречи. Не могу сейчас расщепить и взвесить, какие из них имели более или менее «существенное» значение в моей жизни. Думаю, что действовал «накопительный эффект»: новая атмосфера существования в Москве воспитывала и исподволь меняла меня вообще.

Летом 1964-го, когда курс уехал на целину, а я работала в приемной комиссии, ко мне в комнату общежития подселили абитуриентку биофака. Приехала Аня Локтик из брянского села Казиловка, а до этого в городах никогда не бывала. Точь-в-точь Фрося из тогдашнего фильма «Приходите завтра». Для подготовки к экзаменам Аня привезла стопку журналов «Наука и жизнь» и больше ни-че-го! Ни единого учебника, ни тетради. «Забыла», - говорит. Если меня весь день не было рядом, сидела голодная. Почему? «Не знаю, что гомонить в столовой». Отправилась на консультацию, да угодила не в ту группу. «Испужалась и убегла». А в Казиловке, в своей среде, во всем была заводилой. Рассказывала, как «казиловские девки» ездят с концертами по деревням, как она ругается с председателем колхоза да с секретарем парторганизации, выбивая машину агитбригаде. Исполнила несколько шутливых номеров, с которыми выступала в клубе. Я хохотала до слез. Самое интересное, что эти «номера-шутки» она нигде не вычитывала, записывала  со слов «казиловского деда».

Готовиться к экзаменам Аня не собиралась совсем.

- Зачем? – спрашивала и вздыхала: - Все равно провалю.

Я купила ей тетрадку, раздобыла учебники, усадила готовиться, но на первом же экзамене – по химии – «получилось по ней»: завалила. С грустью проводила ее в Казиловку, но добрые отношения у нас продолжались многие годы.

…Учеба на факультете подарила прекрасные учебные практики. Мне – в Новосибирске и Астрахани. Вот уж поездила в разные места, о многих написала. И что ни встреча, то открытие, удивление, восторг. Из Астрахани возвращалась экзотическим способом: на дизель-электроходе «Капитан Галкин», который медленно толкал по Волге баржу с нефтью. Хоть и кормили меня волжской осетриной, выдержала только до Саратова: достала июльская духота и гигантские комары-кровопийцы. От них не было покоя ни днем, ни ночью, ни в каюте, ни на палубе.

Елена ПОПСУЕВА (ШКОНДИНА)

/ноябрь 2010/

Думаю, с высоты прожитых лет точно можно сказать, что большинство моих сокурсников и сокурсниц оказались на Журфаке не случайно. Парни повидали виды в российской или украинской глубинке, отслужили в армии (нахлебались несправедливости в укладе провинциальной жизни или на службе). А девушки, как правило, уже могли отличить верлибры французов (поэтов) от английских баллад. Они также надеялись здесь, в этом могучем вузе, найти ответы на самые больные вопросы: «Кто виноват?», «Как победить несправедливость, зло?», «Как улучшить мир и достичь гармонии в отношениях?»

Не скрываю: я не случайно оказалась в этой великолепной кампании. Мои корни (мама, уроженка Астрахани, воспитывалась в семье писателя, автора сценария фильма «Красные дьяволята» Павла Андреевича Бляхина) дали мне возможность с детства познакомиться с классикой мировой литературы, музыкальным и изобразительным искусством. Волею судьбы оказавшись в Донбассе, к 18 годам уже получила жесткие уроки жизни в шахтерских поселках, где часто ситуации и отношения напоминали описания из «Жерминаля» Э.Золя. Естественно, что и меня рано озаботили те же вопросы: кто виноват? и т.д. За спиной уже были первые литературные опыты. Так в 19 лет я оказалась на заочном отделении факультета (я еще должна была заработать стаж!).

               Рамазан КСИРОВ

/май 2011/

Дорога на Журфак

Был ли для меня Журфак очередным учебным заведением? Нет. Журфак для меня был самым главным, самым заветным. Да и само поступление в учебное заведение под названием МГУ – это как мощный всплеск огненной лавы, думаю, сходный с тем, что случается периодически на Солнце. Да, это был солнечный всплеск в моей жизни.

Хотя… Мысль поступить на Журфак пришла не сразу. В Карачаево-Черкесской областной национальной школе-интернате, где я учился с 7 по 10 классы, я о другом думал. Тогда я активно и успешно участвовал в художественной самодеятельности. Пел, танцевал, декламировал стихи и прозу, занимался в драматической студии. «Студия» – громко сказано. Кружок. Его организовала преподаватель русской литературы Анна Феофрастовна. Фамилию, к сожалению, не помню. Гречанка. Она очень любила свой предмет, и эту любовь к русской литературе она сумела передать многим своим ученикам. В их числе и мне.

И драмкружок–то Анна Феофрастовна организовала для того, чтобы ученики легче и лучше усваивали уроки по литературе. Произведения Гоголя, Чехова, Горького и других писателей-классиков русской литературы, которые мы «проходили по программе», учительница ставила на сцене.

Поначалу мы, кружковцы, играли роли без декораций, без костюмов. Постепенно, по мере того, как у нас, «артистов», начало кое-что получаться, появились и декорации, и костюмы, и бутафория. Словом, все, что нужно для сценической постановки того или иного литературного произведения.

…Смотр художественной самодеятельности школьных коллективов города проходил в областном драмтеатре. Наша школа вышла на него со спектаклем «Ревизор» по пьесе Гоголя. Я играл  Хлестакова. Кажется, роль получилась.

К этому времени в моем репертуаре и другие удачные роли были. Все это меня окрылило. Размечтался. Даже актером кино захотелось стать! Летом 1960 года, после окончания школы-интерната в Черкесске, я поехал в Москву поступать во ВГИК – в институт кинематографии. Не прошел. На первом же туре «споткнулся».

Осенью того же года меня призвали в армию. Служил в ракетной части под Москвой. Здесь тоже участвовал в художественной самодеятельности. Ездили по подмосковным деревням, выступали перед сельскими тружениками…

Однажды, еще в начале службы, я написал заметку в газету Московского округа противовоздушной обороны - «На боевом посту». О том, как замполит части  интересно побеседовал с солдатами нашей роты о международном положении. Опубликовали! Информушка в 30 строк, под которой стояла моя фамилия, вызвала во мне бурю эмоций. Я был в шоке от неожиданной радости. Оказывается, это так здорово быть автором пусть даже малюсенького сообщения в газете!

Через некоторое время я написал в солдатскую газету еще одну заметку. Тоже опубликовали!

Словом, писать  в газету мне понравилось. Привлекало еще и то, что после публикаций я получал из Москвы, где на улице Павлова находилась редакция газеты «На боевом посту», почтовые  переводы на 10, на 15 рублей, а то и на  большую сумму. А это, сами понимаете, было солидной прибавкой к солдатскому бюджету, если учесть, что я как рядовой Советской Армии получал три рубля и 60 копеек в месяц.

Однажды, после очередного войскового учения по уничтожению  ракетами «вражеских» самолетов, подходит  ко мне капитан Семенов, мой командир (за глаза мы называли его Кузьмичем, по отчеству, значит; солдаты любили его – за доброе и справедливое отношение к ним). Протягивает мне свежий номер газеты «На боевом посту»: «Тебе ко Дню печати сам командующий округом благодарность объявляет! На, читай! Вот…» - и тычет пальцем в то место на первой полосе, где говорится о том, что командующий Московским округом противовоздушной обороны, генерал армии Батицкий за активное участие в военкоровской работе объявляет благодарность группе воинов, в том числе и мне – «ефрейтору Р.Ксирову».

«Кстати! Что думаешь делать после службы? - поинтересовался вдруг наш Кузьмич. - Нет ли в твоих планах на журналиста пойти учиться?»

От неожиданной идеи, поданной моим командиром (сам-то об этом раньше не задумывался), я растерялся. Только пожал плечами: не знаю, мол…А у самого сверкнула мысль: «Да-да! Конечно!».

До конца службы оставалось два года (тогда три года служили в армии), и все это время почти каждый день я готовился к поступлению на факультет журналистики МГУ. В полковой библиотеке раздобыл учебники по русскому языку, литературе, истории и немецкому языку и «штурмовал» их, ей - Богу, не щадя живота. Свободной минуты у меня не было - «зубрил» даже во время несения караульной службы. Вопреки Уставу. Стою, например, с карабином на посту - объект охраняю. Радиолокационную станцию. Рядом колючая проволока, которая ограждает военный объект от внешнего мира, что начинается с березового леса…  Если это днем - вытаскиваю из-за пазухи учебник и начинаю «учить уроки». Одним глазом – читаю, другим - караулю: шарю беглым взглядом опушку леса и колючую ограду. А «третьим»… Да-да! В такой ситуации приходится включать и третий глаз, то есть между делом поглядываю за спину, в сторону объекта (он от меня в метрах двухстах), откуда может появиться проверяющий, или начальник караула, или дежурный офицер по полку…

Наверное, мне еще повезло: на последнем году службы в полку организовали подготовительные курсы для тех, кто хочет поступать в вузы. Желающих попасть на эти курсы, конечно, было много. Но выбрали самых-самых. Двадцать семь солдат и сержантов из всего полка. И я в том числе…

После окончания курсов, в начале лета 1963 года, специальная комиссия, созданная при части из профессиональных преподавателей, подвергла нас, курсантов, весьма серьезным испытаниям, ничем не отличавшимся, как я потом понял, от тех, что были при поступлении в университет. Из 27 человек «отсеяли» двенадцать.

В числе оставшихся 15 счастливчиков, выстроившихся 25 июля 1963 года на полковом плацу для прощания с частью и отправившихся в тот день в разные города страны для поступления в вузы, был и я…

Трудно передать словами мое внутреннее состояние в те минуты, когда стоял на плацу с «дембельным» чемоданчиком, слушая напутственные слова комполка, подполковника Фомина, и с нетерпением ждал команды на посадку в автобус, чтобы отправиться на подмосковную станцию Белые Столбы, откуда электричка повезет нас на Павелецкий вокзал столицы…

…Радость от ощущения, наконец, свободы переполняла мое сердце, когда ехал потом электропоездом в Москву. Прощай, армия! Прощай, в/ч 71477! Прощайте, дорогие мои сослуживцы! Не буду больше ходить с вами  в караулы, дневалить в казарме, заступать на боевые дежурства по охране воздушных рубежей Москвы, подниматься среди ночи по внезапной команде «Тревога!» и одеваться за 45 секунд, чтобы потом с оружием и противогазом бежать строиться на плацу для отправки на войсковые учения. А еще не буду больше чистить картошку для всего полка в солдатской столовой, бегать многокилометровые кроссы с полной боевой выкладкой, смотреть кино в полковом клубе, постоянно  изучать воинские Уставы, боевую технику и личное оружие, драить полы и туалеты в солдатской казарме. Все это я честно и добросовестно делал три долгих года. С меня хватит. Совесть моя спокойна и чиста. Долг свой перед Родиной выполнил. В награду хочу только одного – поступить учиться в самый  лучший вуз Советского Союза. В Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова…

Вот примерно так я думал, сидя в одном из вагонов электрички, что везла меня на Павелецкий вокзал. О возвращении обратно в воинскую часть – даже мысли не было. Сердце мне подсказывало, что возвращаться в полк не придется: поступлю, обязательно поступлю!.. А дело было вот в чем. Нас, абитуриентов, из части отпустили на вступительные экзамены за несколько месяцев до окончания срока службы. С условием: сдал вступительные экзамены, приняли в вуз – значит все, службе конец, учись; не сдал экзамен, не поступил в вуз – будь добр, возвращайся в часть дослуживать.

И можете себе представить мое душевное состояние в те мгновения, когда увидел свою фамилию в списке студентов, зачисленных на первый курс факультета журналистики!  Я почувствовал какую-то неземную легкость. Словно крылья у меня выросли, и вот-вот полечу. Как бывало в детстве во сне… Я долго  смотрел широко открытыми глазами на свою фамилию в списке и думал: «Неужели это произошло?!. Неужели я – студент МГУ?!»

Так я потом и подписывал свои материалы, которые публиковались в Ставропольской краевой газете «Молодой ленинец» и в Карачаево-Черкесской областной газете «Ленинское знамя», в редакциях которых проходил практику: «Р. Ксиров, студент МГУ».

Да, очень гордился тем, что учусь в лучшем вузе страны. Признаюсь: чувство гордости, что я выпускник факультета журналистики Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова, согревает мне душу и сегодня.

… Еще, пожалуйста, минуточку внимания! Немного про то, как закончилась моя артистическая «карьера».

Началась она, как я уже говорил, в школе. Продолжалась в армии. И завершилась на Журфаке.

На первом курсе после незначительного просмотра и прослушивания меня приняли в студенческий театр МГУ. В тот, что на Ленгорах, в высотном здании. А был еще один студенческий театр – в центре, на улице Герцена, в помещении ДК гуманитарных факультетов. И режиссером в этом театре был сам Сергей Юткевич. Пойти к нему на «смотрины» я не решился, о чем позже пожалел...

Ну, так вот. Я, значит, оказался в студии студтеатра на Ленгорах. Где-то с год аккуратно ходил туда на какие-то занятия, репетиции. Участвовал в постановке на сцене концертного зала университета спектакля по пьесе Маяковского «Клоп», где играл эпизодическую роль продавца книг. В первом действии выходил на сцену и, обращаясь в зал, таинственным голосом произносил: «Что делает жена, когда мужа нету дома?.. » Затем уже громким, бодрым голосом заканчивал начатую реплику: «105 веселых анекдотов бывшего графа Льва Николаевича Толстого! Вместо рубля двадцати – пятнадцать копеек! »

По ходу спектакля, кажется, в седьмом действии, я, согласно режиссерскому замыслу, выскакиваю на сцену и в паре с девушкой танцую твист... Наш режиссер несколько осовременил этот момент: у Маяковского в седьмой картине появляется танцующая пара, которая исполняет фокстрот – модный танец 20-х годов прошлого столетия. Тут же один из персонажей пьесы восклицает, глядя на танцующую пару: «Подумать только – и это вздымание ног они (обращаясь к аудитории) обзывали искусством!..»

Хочу заметить: наш спектакль университетская общественность восприняла с энтузиазмом. Концертный зал во время показа нашего «Клопа» был всегда полон, и зрители часто награждали артистов горячими аплодисментами и... смехом, что очень воодушевляло нас, участников этой действительно смешной комедии.

В связи с этим как не вспомнить рекламный стишок, написанный самим Маяковским к премьере «Клопа» в Государственном театре имени В.Э. Мейерхольда (премьера состоялась 13 февраля 1929 года):

Люди хохочут

и морщат лоб

в театре Мейерхольда

на комедии «Клоп».

Теперь про нашего режиссера, которая и решила мою «артистическую» судьбу. Это была женщина средних лет, небольшого росточка, грузинка. Эмоциональная, вспыльчивая, не терпящая никаких возражений. Однажды во время очередной репетиции она сказала мне что-то неприятное, обидное. Мне бы сдержаться, да не смог: проворчал что-то, недовольство выразил. Не столь эмоционально, как режиссер, но... вполне. Ей это, конечно, не понравилось и начала вроде того: как, мол, смеете! Однако надо отдать ей должное: не произнесла она приговор типа: «Чтобы ноги твоей в моем театре не было!» Просто сам решил не ходить больше в студтеатр МГУ.

Прав я или нет, не знаю, но случилось то, что случилось – завершил я «карьеру» самодеятельного артиста. И с мечтой стать профессиональным актером, которую я лелеял со школьной скамьи, распрощался раз и навсегда.

А воодушевил меня на сей подвиг... Журфак наш, которому, как, наверное, и все мои сокурсники, отдал я сердце добровольно в плен.

Меня снимают для газеты!

…Второй или третий день после того, как стали известны результаты вступительных экзаменов, у Главного входа в высотное здание МГУ (это та сторона, где в скверике памятник Ломоносову стоит), подходит ко мне молодой армейский лейтенант, обвешанный несколькими фотоаппаратами. Представляется, словно рапортует генералу: «Фотокорреспондент газеты Московского округа противовоздушной обороны «На боевом посту!»…

Видимо, его внимание  привлекло то, что я был в солдатской форме. Интересуется, кто я, что я. А я ему вместо прямого ответа с неподдельной радостью: «Да мы с вами вроде как  земляки! Я же в Московском округе ПВО служил!» Лейтенант, удивленный, вскидывает брови. А я от неожиданной встречи начинаю волноваться: «Сейчас, вот, в МГУ поступил… Студент первого курса… факультета журналистики. «На боевом посту», считай, моя родная газета. Все три года, пока служил, сотрудничал с ней. Редакция даже рекомендацию для поступления мне дала…»

Лейтенант подводит меня к группе ребят – новоиспеченных студентов-первокурсников других факультетов МГУ. Мы позируем на ступеньках у главного входа. Лейтенант несколько раз щелкает своими камерами. Благодарит нас. Желает всем отличной учебы. Подходит ко мне, жмет руку: «Ну, «земляк», давай, диктуй адрес. Я пришлю тебе газету. На память…»

Спустя недели две-три я получил по почте большой конверт. Это лейтенант прислал в нем один экземпляр газеты «На боевом посту», где была его публикация. В тексте под снимком говорилось о том, что в самом  престижном вузе страны  прошли вступительные экзамены и что на фотографии изображена группа счастливчиков, ставших студентами МГУ. Отдельно, в несколько строк, было сказано обо мне: мол, среди тех, кто успешно выдержал вступительные экзамены, есть солдат из Московского округа противовоздушной обороны, внештатный корреспондент нашей газеты, которому за участие в военкоровской работе командующий округом объявил благодарность – ефрейтор Р.Ксиров из войсковой части 71477.

ХАЛИЛ АБДУЛАЗИЗ (ЮЗИФ АЛЬЯМС)

 /Из разговора с сокурсниками, август 2011/

         Учеба в МГУ спасла мне жизнь. Когда я приехал сюда, я был приговоренный к смертной казни. Об этом, конечно, я не говорил. Я когда приехал с итальянской визой, где значилось не мое имя Юзифа Альямса, мне сказали: «Здесь ничего никому не говори», - дали удостоверение, пропуск назывался, поселили в комнату в общежитии. Я сижу и думаю: «О, что за жизнь! Это моя мечта».

Я не окончил школу в Ираке: сидел в тюрьме. После революции в Ираке участвовал в боях, и вот приговорили… Первый раз меня посадили в двенадцать лет. Мы очень рано вступали в движение протеста против королевского режима, режима, который оставили англичане в Ираке, все, у кого голова была, участвовали в демонстрациях, и вот в первый раз я попал в тюрьму в двенадцать лет. Не стану говорить, сколько раз я сидел в тюрьме, скажу только, что один раз я сидел год, потом один раз год в ссылке провел, потом шесть месяцев тоже в ссылке – это на границе с Ираном, в Сахаре, потом в южном Ираке… Представляете, меня арестовали, когда я начал учебу в выпускном классе, вышел, месяц отзанимался – опять арестовали. Арестовывали за участие в демонстрациях, за то, что я – коммунист. В партию я вступил в шестнадцать лет. По специальному разрешению: Устав позволял членство в партии только с восемнадцати лет. Мне сказали: «Мы тебя принимаем, потому что ты такой активный». Я был председателем Союза студентов в моем родном городе, Мосуле. Потом я был членом Исполкома  Союза студентов всего Ирака.

И вот после всего этого я попал в Москву.

Приехал в Москву, и мне предложили учиться в МГУ. Вначале – в партийной школе в Ташкенте, от которой я отказался. Встретился с Засурским, который один только и знал, что я Халил Абдулазиз, он мне сказал: «Тебе нужно хорошее образование. Если что-нибудь будет нужно, обращайся ко мне». Я тогда сказал, что мне ничего не нужно, что я буду учиться, как все.

Русский я тогда еще не знал, очень хорошо знал английский язык, это помогло мне добраться до Москвы через Ливан, через Швейцарию, через Австрию. В Австрии меня поселили на посольской даче, где я прожил два дня. Потом – в аэропорт через «черный ход»: я прошел безо всяких печатей, безо всего. И – в Киев. Там встретили очень уважительно, чаем напоили, посадили в самолет на Москву. Удивительно, но в самолете нас было всего трое: посол Китая, его переводчик и я. Случайно так получилось: тогда иностранцы неохотно пользовались «Аэрофлотом».

Было мне тогда почти 20 лет. Когда я прилетел в Москву, меня поселили в гостиницу «Украина», а через неделю меня перевели в общежитие в Черемушки, там два месяца – и МГУ.

Без языка было очень трудно, но мне очень помогли Ира Володина и Алла Олейник. Я на лекциях половины не понимал из сказанного. Так Ира или Алла очень часто растолковывали мне, что к чему, по своим конспектам. Была еще одна девушка, Валя, она факультет не закончила, ушла после второго курса. Она мне очень и очень помогала. Я очень благодарен Ире Володиной. Случалось, после лекции я ей говорю: «Ира, я ничего не понял», - а она: «Ну и что? Вечером зайду и разберемся». Приходила вечером, раскладывала бумаги, объясняла, я записывал, а сам думал, что нет у нее никаких «задних мыслей» - просто помочь пришла. Это много. Сколько всего было потом, но – не было ничего похожего.

Для меня время на факультете было – как рай. Из преподавателей мне больше всего нравился Архипов. Это был настоящий человек. С большим удовольствием слушал Татаринову, Кучборскую. Особенно Кучборскую.

Что я хочу еще добавить. Когда я уже окончил университет, мне предложили пойти в аспирантуру. Я обратился в Министерство образования, сказав, что мне нужен аттестат об окончании средней школы. Мне сказали: «Ты окончишь аспирантуру, кандидатом  наук станешь, плевать тебе на аттестат». А я: «Как то есть плевать? Я в Ираке школу не закончил, какой же я буду кандидат наук?»  Меня послали в школу-экстернат на Цветном бульваре, где старый цирк.  Директор школы мне сказала: «Только у нас все ответственно, есть программа, ее нужно выполнять». Я ответил: хорошо. И начал ходить в школу. А там сидят ребятки, дядей меня зовут. И я сидел с ними. Так что я сначала факультет закончил, высшее образование получил, а уже потом – школу. И получил аттестат о среднем образовании.

Словом, я согласен с теми, кто говорит, что Советский Союз был мне родной мамой! Эта страна спасла мне жизнь, дала образование, а потом и работу.

Владимир БАЙДАШИН

/март 2012/

Встреч было много. Во-первых, на курсе я обрел много друзей, некоторые из них остались моими друзьями на всю жизнь. Это дорогого стоит. И спасибо за это факультету. Написал это - и задумался, стал перебирать в уме всех друзей. Нет, все правильно, по всей жизни мои лучшие друзья – сокурсники. Среди них – Виталий Ган, Гена Угольников с женой Ириной, Алена Желвакова (Румянцева), Женя Грачев. Это, что называется, самые близкие друзья, с которыми обычно провожу праздники, дни рождения и просто встречаюсь. Ну, а с годами, все больше прихожу к мысли, что курс, факультет дали мне радость заиметь таких друзей, которые остались со мной на всю жизнь.

Но я, наверно, погрешил бы против истины, если бы не упомянул здесь еще двух дорогих мне людей – Ирину Нечаеву и Эллу Лилак, первую и вторую жену. Обеих я обрел благодаря факультету. Я благодарен Судьбе и Богу, что они послали мне этих двух бесконечно милых женщин, которые подарили мне двух дочерей, а через них пятерых внуков. Так что можно сказать, именно факультет стал местом встреч, которые изменили, перевернули всю мою жизнь.

/из нью-йоркского письма от 25 июля 1972 г./ 

 Это, конечно, великое дело, что мы вместе учились. Вместе толкались в этих милых тесных коридорах, traffic и атмосфера которых была, пожалуй, более насыщена, чем все здесь эти avenues и street'ы. Вместе ходили в наши кафе на Горького, все эти Московское, Космос, Север, - Марс! Нет. Что бы ни произошло на этой вселенной, в этой милой стране, среди нас – это все лабуда по значению с тем, что мы ходили все в 16-ю аудиторию, усаживались, как всегда, Косов объявлял что-то, а потом сквозь распахнутую дверь летел портфель с античными книгами и начиналось…  

Гений УГОЛЬНИКОВ

/апрель 2012/

Я пришел на факультет из армии, до этого жил в Балаклаве, работал, занимался спортом, отсидел 15 суток за групповые драки с матросами на танцплощадке. Правда, читал много, интересовался театром. Это по привычке: когда мы жили в Симферополе, я несколько лет (мне было 11-13) занимался в областном Доме пионеров в драматической студии и в последний год играл главные роли в спектаклях (в том числе Тимура в «Тимуре и его команде»). Накануне 1955 года меня даже пригласили сыграть в детском спектакле областного драматического театра и я заработал первые свои деньги как актер. Руководитель студии прочила мне только актерскую судьбу.

Кстати, первый журналистский гонорар я получил в 1953 году, когда вышел фильм «Максимка». Корреспондент «Крымского комсомольца» пришел в нашу театральную студию и попросил дать ему какого-нибудь мальчишку с тем, чтобы тот написал несколько строк об этом фильме. Ему дали меня, я написал что-то о фильме, это «что-то» было опубликовано в изложении газеты и мне прислали гонорар где-то рубля три.

В 1955 году семья переехала в Балаклаву и все мои актерские таланты были в дальнейшем реализованы только в маленьких сценках, которые мы в школе разыгрывали для своих родителей и преподавателей.

В армии (служил в Германии) взялся, что называется, за ум(армия таки сделала из меня человека, не зря раньше так говорили!), стал писать в дивизионную газету, получил из нее рекомендацию и приехал поступать на факультет. После того как получил четверку по сочинению (писал о лирике Пушкина) и пятерку по языку и устной литературе (образ Печорина - мой любимый герой, я основные его характеристики до сих пор помню), был невероятно счастлив и горд собой. Ну а потом история и английский - пять и четыре, так и поступил нафакультет.

В течение всех пяти лет учебы я постоянно видел и чувствовал, как меня и всех остальных наших ребят преподаватели поддерживали, поощряли каждую удачную работу, подталкивали к творчеству и не жалели слов, чтобы похвалить за малейший успех и хорошо выполненное дело. Мне кажется, что благодаря  этим качествам наших учителей мы научились достойно трудиться и следовать писаным и неписаным правилам человеческого общежития. Именно это, по моему мнению, и сделало наш курс таким дружным и заставляет нас с неизменным удовольствием встречаться друг с другом на протяжении почти полувека. Боже, написал «полувека» и стало как-то страшно - это же целая жизнь!

 Григорий ГОРДУСЕНКО

/май 2012/

     Факультет журналистики  МГУ был для меня первым и единственным вузом. Поступил я в него и случайно, и очень-очень даже неслучайно. Тут для обрисовки себя дофакультетского требуется сделать отступление.

Из трёх детей нашей крестьянской семьи я – младший. Когда 22 июня 41-го началась война, мне был годик с хвостиком. Отец как ушёл по повестке в военкомат, так семья больше и не видела его, а я, естественно, и не помнил. Вырос полусиротой. Два года – на оккупированной фашистами украинской земле.

Есть события, которые детская память сохраняет навсегда. Помню, как осенью 43-го, ранним ноябрьским днем, издалека до нашего села Семёновка долетел грозный  нарастающий гул. Взрослые заволновались, засуетились. От них  мы,  дети, узнали,  что  это Красная Армия гонит захватчиков вон, паля по ним из артиллерийских и танковых орудий. На наших глазах – в  панике, в  большой  спешке – засобирался драпать стоявший в селе отряд немецких автоматчиков на мотоциклах с колясками. Когда колонна гитлеровцев выходила из Семеновки в поле, наступающие советские войска открыли по ней сильный огонь. Но  снаряды-то летели над селом и над нами, и мы с мамой Меланьей Андреевной, братом Колей и сестрой Марусей кинулись к окопу, который  предусмотрительно выкопал в саду мой дедушка Фокий. Наивно, конечно, но нам казалось, что в этой яме мы будем в полной безопасности. Стенки окопчика были обиты старыми одеялами, пол устлан толстым слоем соломы, а поверх неё – всякими дерюжками, с одной стороны в окоп вели ступеньки, поперек него, на уровне земли, было уложено несколько жердей, накрытых большим замасленным брезентом. Такая, вот, «крыша» вместо двойного наката из брёвен. Было очень жутко. Над головами со свистом проносились снаряды (позже брат нашёл в огороде несколько осколков и один неразорвавшийся снаряд), казалось, совсем рядом рвались гранаты… К концу дня всё стихло, бой удалился в сторону Днепра. Мы потихоньку выбрались из окопа – и буквально оторопели: напрямик, через огороды на нас надвигалась огромная серая масса солдат. Долетел крик: «Свои! Не бойтесь!» - и сельчане со всех сторон бросились к солдатам с радостными возгласами: «Сыночки! Родные! Вернулись! Спасли нас!..» Мне было тогда три с половиной года, но - запомнилось…

В 1947 году я пошел учиться в первый класс школы-семилетки, что была в нашем селе. В основном здании школы (бывшей церкви) места для всех классов не хватало, первый и второй классы занимались на другом конце села в свободной хате под соломенной крышей. Помню, осень была теплой и часто устные уроки проводились во дворе, под открытым небом. Мы, ученики, сидели прямо на зеленой траве, а учительница Галина Захаровна Балюк, ведя урок, ходила перед нами туда-сюда по этому мягкому «ковру». Учился я с интересом, даже с какой-то жадностью. И как же плакал, когда в ноябре пошли дожди, похолодало,  и я больше не смог ходить в школу. А все из-за того, что не было обувки, не было ни демисезонной, ни зимней одежды.Купить эти вещи было не на что. Мама у нас работала одна, а колхозникам в то время денег за работу не платили. В доме, в хозяйстве нашем не было ничего, что можно было бы продать на рынке и выручить хоть сколько-то денег.

Жили мы очень бедно. Вспоминается апрель 45-го. У нас на Полтавщине в это время тепло, земля приобретает светло-зелёный цвет из-за пробившихся ростков разнотравья. Колхозные траншеи, в которые на зиму закладывают картофель или  свёклу на корм скоту, к этому времени уже пусты. Мама посылает нас, детей, навыковыривать из стенок этих ям картофельных ошмётков. Она их промывала, добавляла немного сметённой из уголков закрома муки с отрубями и еще каких-то сушеных трав, растёртых в руках. Все это замешивала, а из полученной массы делала «оладьи». Брала деревянную лопату (такими ворошат зерно на току), укрывала её капустным листом, поверх которого ложились три этих самых «оладышка», и совала лопату в печь. Подержав чуть-чуть «оладьи» над  слабыми  углями, вынимала лопату из печи, чтоб она не загорелась, давала ей немного остыть, и снова – в печь. По мере нагрева ароматот «оладий» шёл… не буду даже соответствующее слово подбирать. Не закачаешься. Но голод брал свое, мы стояли рядом с мамой в нетерпеливом ожидании. И когда она вынула лопату с готовыми «оладьями», мы, толкаясь, расхватали их мгновенно и, обжигаясь, буквально проглотили…

Однако я сильно отвлёкся. Итак, в 47-ом  году продолжить учебу в школе я не смог. В 1948 году пошёл в первый класс во второй раз – такой, вот, экзотический второгодник. Кстати, из семи моих «табелей об успеваемости, поведении и посещаемости» сохранилось пять: в каждом – круглые пятерки…

В третьем классе начали изучать русский язык. Преподавала его молодая учительница – красавица, комсомолка (спортсменкой, правда, не была). Преподавала превосходно. Чтобы мы, её ученики, лучше запоминали разные значения слов, читала короткие отрывки из прозы, четверостишия, а то и небольшие стихотворения. Мы впервые услышали имена Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Короленко, Твардовского, Асеева… Для меня эти уроки были магией. Кстати, моя первая учительница русского языка и русской литературы, Ольга Максимовна Браславская, жива, ей за 80, но она бодра, энергична. В 2005 году по случаю 50-летия нашего выпуска из семилетки мы с ней организовали встречу одноклассников.

Могу сказать определённо. В начале моего пути к Журфаку было Слово, Русское Слово. Русский язык меня очаровал. Учась в сельской украинской школе, я с пятого класса начал писать стихи на русском языке. Но только после девятого класса отважился отвезти несколько стихотворений в редакцию районной газеты «Ленинськый шлях». Буквально через несколько дней  в «Литературной  странице» они были опубликованы. Ободрённый, стал посылать стихи в газету чаще. Печатали. 

Попав в редакцию газеты впервые, а потом изредка бывая в ней, я быстро прочувствовал, что это моё – моя атмосфера, моя стихия. А тут ещё редактор газеты попросил присылать не только новые стихи, но и заметки о колхозной жизни, в чем я и успел немного поупражняться до ухода в армию. Но главное – прочувствовал смысл, силу, обаяние, сострадательность Газетного Слова. И это была вторая веха напути к Журфаку. Хотя учиться на журналиста в то время я ещё  не мечтал. Работать в газете – да, мечтал. Так и думал: отслужу в армии – и пойду работать «в газету», а всякие премудрости этого дела постигну на практике.

Осенью 1960 года ушёл в армию. Служил три года в одной из спецчастей Московского округа ПВО (Рома, Ксиров, привет! Мы с тобой, оказывается, в одно время и в одном округе Родину защищали.) На первом же году избрали секретарем комсомольской организации войсковой части. В штабе у меня была комнатка, после ужина я уходил туда и до отбоя читал газеты. Больше внимания обращал на стиль авторов статей, репортажей и очерков, их «приемы» освещения тем.  Какие индивидуальности! Татьяна Тэсс, Георгий Радов, Ярослав Голованов, Василий Песков, Евгений Рябчиков… Во мне разгорался интерес к журналистике, который подспудно теплился с тех пор, как я впервые попал в районную газету. Ещё одна веха на пути к Журфаку.  Почти из каждой поездки в Москву привозил книги, наводившие на журналистику, на владение словом - от «Ни дня без строчки» Юрия Олеши до сборника статей и выступлений М.И. Калинина о развитии рабселькоровского движения. Прочитывал все с карандашом в руках. Но…  не было намерения учиться на журналиста в вузе.

Документы подал на исторический факультет МОПИ, областного пединститута, но там их не приняли… из-за отсутствия у меня прописки в Московской области. Вот тогда и решил твердо, отвечая своей тайной мечте: только Журфак МГУ! И - на Моховую! Помню тему сочинения: «Я всю свою звонкую силу поэта тебе отдаю, атакующий класс», по Маяковскому. Экзамены сдал, приняли. Путь к Журфаку был завершен. Слагая всё воедино: раннюю любовь к Русскому Слову, раннюю пробу пера в районке, увлеченное чтение творений мэтров советской журналистики, интерес к их опыту, к азам теории журналистики, могу сказать:  шёл именно к этому, хотя и не прямой дорогой.

Пятилетняя учеба на Журфаке, да ещё у таких выдающихся преподавателей, да с  такими замечательными сокурсниками – всё это круто изменило мою жизнь, связало ее с журналистикой, профессией, интересней которой для меня нет. Собственно, после получения диплома Университета газетное, журнальное, книжное дело и было моей жизнью. Уверен, в каких бы регионах мы ни работали,  каждый из нас был известным и уважаемым человеком, профессионалом. Это ли не главная награда?

А ещё скажу без стеснения и без пафоса: фактом окончания МГУ, покорения Ленинских (Воробьёвых) Гор я буду горд до конца своих дней. Этим гордятся мои сыновья, четверо  внуков, надеюсь, станет гордится и правнук Женя, которому пока лишь два годика…

 Мая ИГНАТЕНКО

/май 2012/

НОРМАЛЬНЫЕ ГЕРОИ ВСЕГДА ИДУТ В ОБХОД

      Каюсь: до Московского государственного у меня уже был Среднеазиатский государственны йуниверситет. Наши отношения длились около трех лет, но я его первая бросила...

Моя профессия была предопределена уже самой датой рождения - 5 мая. И в дальнейшем судьба не раз посылала мне тайные знаки. Помню, в 3-ем или 4-ом классе к нам наурок пришла проверяющая дама из районо и дала такое задание:

- Дети, напишите об одном из ваших товарищей, который плохо учится или плохо себя ведет.

Фактически нас толкали на донос, но тогда мне это в голову не приходило. Я быстро справилась с заданием и к концу урока с выражением зачитала свой первый опус. Но успехом я упивалась недолго: на перемене ко мне подбежал герой моего фельетона и с ходу дал  кулаком по носу. Бедная учительница попыталась замять скандал и потащила меня к рукомойнику. Но я хотела гласности и продолжала громко реветь. Ведь я  - дочь председателя колхоза и директора школы  - до сих пор была неприкасаемой! До сих пор я стыжусь своего поступка и восхищаюсь тем маленьким Робин Гудом, который не побоялся поднять руку на сельскую vip-персонку. Впоследствии эти кровавые сопли, а по Фрейду - детская травма,  были вытеснены из моего подсознания защитными механизмами, иначе я десятой дорогой обошла бы журнал «Крокодил».

Когдая вспоминаю о том, какие неисповедимые пути вели меня на встречу с нашим курсом, я становлюсь фаталисткой. Подумать только, ведь меня могли принять в библиотечный институт и всю оставшуюся жизнь я бы составляла алфавитные и предметные каталоги! Но когда я закончила школу, от абитуриентов потребовали два года трудового стажа. А ещё я могла бы учиться в мединституте, куда меня хотели устроить по знакомству. Наконец, я уже начала наводить справки о физкультурном институте. Не смейтесь: куда еще можно податься человеку, у которого работает только правое полушарие мозга?

Кончилось тем, что я села в поезд и поехала  в обратном от МГУ направлении — в Казахстан, на комсомольскую стройку. Работала штукатуром и отбивалась от направления в строительный  вуз. Провела в Павлодаре незабываемый год, жаль только, что в свои 17 лет я так мало знала о жизни и не воспользовалась уникальной возможностью пообщаться с некоторыми людьми.

Не сразу я обнаружила, что кроме нас, комсомольцев, на стройке работают какие-то странные люди. Интеллигентные, очень образованные, они практически не общались с нами, да и между собой тоже. Мои подружки шепотом говорили, что это политические, отправленные на поселение. Постепенно в наш репертуар наряду с «Едем мы, друзья, в дальние края!» вошли песни, которые я сначала приняла за романсы: «Не печалься, любимая, за разлуку прости меня, я вернусь раньше времени...» 

Но были и «новые» зэки, маргиналы, которые на целину приехали по лимиту.  Они часто устраивали в клубе пьяные драки, по ночам пытались штурмовать женское общежитие, а назавтра их уже этапировали на работу под конвоем, с овчарками. Спустя какое-то время их отпускали и все начиналось по новой. Через год чувство самосохранения заставило меня покинуть стройку века и уехать в Ташкент под крыло моего брата-лётчика. Я стала работать в авиационной многотиражке и поступила на заочное отделение журфака САГУ. На этот раз риск никогда не попасть в наш  МГУ был очень велик.

Итак, мне надо было писать о налете тонна-километров, экономии горючего, безопасности полетов и т.п. Опыта ни на грош, я с трудом собирала из корявых пазлов-строк сухую информацию. Как-то редактор сжалился:

- Аэрофлот выделяет самолет для поездки агитационной бригады по Узбекистану. Полетишь с  ансамблем «Бахор» («Весна»), опишешь...

Командировка была что надо: Бухара, Самарканд, Фергана, Ургенч, Каракалпакия. Хлопкоробы, овцеводы, рисоводы, солдатики из армейских частей восторженно принимали столичных артистов, поздно ночью гостям накрывали в столовых богатые столы, а потом сами хозяева демонстрировали свое искусство - пели, играли на карнаях и дутарах. Как-то раз после концерта парторг одного колхоза пригласила женскую часть нашего коллектива к себе домой. В большой комнате из мебели были только стопки ватных одеял, на которых мы и восседали. Долго пили чай с невиданными сладостями. Я дорвалась до них, быстро наелась и уже стала смотреть, куда бы опрокинуться.

- Не спи,- сказала одна актриса, - через час будет плов.

Когда внесли метровое блюдо с горой риса, мои изящные танцовщицы и оперные дивы закатали правые рукава и стали священнодействовать тремя перстами. Мне дали ложку, но я не притронулась к еде, меня мутило. Вдруг наша парторг подхватила большой кусок бараньего жира и стала наращивать на нем слои риса. Я завороженно следила, как она все уплотняла и уплотняла комок, и вдруг, ловко насадив его на большой палец, преподнесла мне -почетной русской гостье. Все принялись хлопать в ладоши и скандировать что-то по-узбекски - типа  «пей до дна». Я зажмурилась, растянула по всему периметру рот и мне его тут же плотно запломбировали  И  все сразу  потеряли ко мне интерес...

Выплюнуть было некуда. Я потихоньку рассасывала отвратительный кусок жира и тихо плакала. Глухой ночью, когда все уснули, я взяла свой чемоданчик, перелезла через высокий глиняный дувал и осмотрелась. Кишлак спал, не видно было ни зги, даже собаки не лаяли. Где-то за горизонтом пылало зарево огней, я поняла, что это аэропорт, и взяла курс на него. Я бесстрашно шла по древней хорезмской земле, потому что у меня было 20 лет за спиной и ветер в голове  К утру я добралась до Ургенча, диспетчер оказался другом моего брата, и он ближайшим рейсом  отправил меня  в Ташкент.

Этот случай стал «синдромом последней капли». Я отписалась и пошла в Политуправление проситься в стюардессы: дескать, хочу повидать мир, набраться впечатлений. Через полгода подготовки я уже бороздила «пятый океан». Романтика  вернула меня к рифмам:

                                Разверзлась хлябь небесная над нами,

                                Ненастья мы, видать, не переждем,

                                И самолеты, крытые чехлами,

                                Как лошади в попонах под дождем.

                Понурив морды, стынут на ветру,

                Пьют из бетонной лужи ливень ржавый,

                Лишь изредка дюралевая грудь

                Окликнет седока негромким ржаньем.

                                А то уснут.  И пробегает дрожь

                                По спинам их, в сыром брезенте пегом,

                                И снится им, что капли — то не дождь,

                                То острый пот от бешеного бега...

В это время мои будущие сокурсники кто зарабатывал стаж, кто готовился к выпускным экзаменам, кто — к дембелю, а я ещё ни на шаг не продвинулась им навстречу. И даже наоборот. Как-то, прилетев в Кабул, я случайно узнала, что мой экипаж уже давно торгуется с каким-то афганцем, работником аэропорта, по поводу калыма:

- Подумай сам, - на полном серьезе говорил ему командир, - она у нас комсомолка, учится в университете, работает с пассажирами в салоне, а не на кухне — и ты предлагаешь всего одну виллу и две отары овец.

Жених уходил и к следующему нашему прилету возвращался с новым предложением...

Так бы оно и продолжалось - разные города, интересные люди, обожаемые мной воздушные ямы, за бортом минус 50 и космическая картина рассвета, когда выныриваешь из ночи и летишь на восток...

Но на дворе стоял 1963-й год и Аннушка уже разлила масло...

 Ирина КАТРИЧ

/Из письма домой от 30 июня 1968/

Вчера был выпускной вечер. В 6 часов мы нарядные собрались в 16 аудитории. Декан Засурский выразил сожаление по поводу плохой посещаемости даже в такой день, да и многочисленных опозданий, кроме того. Потом сухо, стандартно поздравил нас с окончанием. Калинин (зам. декана) прочитал приказ. Каждый из нас, когда произносили его фамилию, подходил к Засурскому, жал ему руку и получал значок, диплом и Памятку выпускника университета. После этого Юзиф вышел и поблагодарил преподавателей и всех нас за всё. Из нас, русских, никто сделать то же самое не догадался. Вернее, мы ждали, что кто-нибудь выступит – состоялась «минута молчания» и всё.

Все (особенно девочки, конечно) были необыкновенно красивы, нарядны, с прическами. Для торжества сняли «Голубой зал» в ресторане «Москва». Это на 2 этаже. Из огромных окон был виден наш дорогой факультет. Зал оказался небольшим, столы стояли буквой Ш. Меню было великолепное: красная и черная икра на половинках яиц, кета, севрюга, мясо, ветчина – все это в прекрасном художественном оформлении. Рыба заливная, салат «Столичный» с крабами, апельсинами, персиками и пр.  – объедение. В общем, как ни старалась я оставить место для котлеты по-киевски, ничего не получилось.

Играл оркестр с нашего факультета – хороший джаз. Сели все за стол. Засурский сказал речь о том, что вот, мол, конец учебе. Ну и стали тосты произносить всякие: за факультет, за преподавателей, за «прекрасных дам» и пр. Потом, уже немного охмелевшие, растроганные пошли с рюмками к преподавателям, чокались, целовались. Тут, как обычно, начались всякие объяснения в дружбе и любви, обмен адресами. Всё очень трогательно. У меня глаза были на мокром месте.

Затем был небольшой капустник в виде телепередачи. Вели его Кира Прошутинская и Руслан Котенок поставленными голосами. И потом несколько шутливых интервью. Довольно забавно.

И вот начались танцы. Я обычно несколько иронично смотрю на всякие твисты-шейки. А тут я охмелела, растрогалась и танцевала без остановки все подряд, вплоть до русского танца с платочком-салфеткой (последний раз такое случалось со мной, наверное, в детском саду). Научилась одному из последних танцев – кажется, рэндов. Оркестр играл в убыстряющемся темпе и так долго каждый танец, что казалось сейчас упаду без сил. Но ничего, обошлось. Было необыкновенно и неожиданно хорошо (обычно, как говорили предшественники, на таких мероприятиях бывает скука, к чему мы и приготовились). Все бесились в каком-то упоении и экстазе. Людка Корженевская говорит, что со стороны (она мало танцевала из-за операции аппендицита) это выглядело дико, но нам было хорошо. Все вместе плясали  цыганочку, осетинский танец, летку-енку.

В 12 ночи мы покинули ресторан и пошли на Красную площадь. Просмотрели там смену караула. А Любомира Коларова и Алика Гнездарева забрали тем временем в милицию за то, что они пели на Красной площади «Интернационал». Мы всей толпой пошли их освобождать. Наша масса подействовала на милиционеров и их сразу же отпустили.

В общежитие решили идти пешком. Горланили песни вовсю, срывая голос. Прошли примерно полпути и тут я почувствовала, что туфли у меня все-таки новые. Все уже давно шли босиком, а я все не хотела. Пришлось присоединиться. Около Ленинских гор мы на четвереньках взобрались на косогор и очутились в жасминовой аллее. Напились воды из крана и стали танцевать. С нами шел  финн Хилтунен и красивым голосом пел свои финские песни. Был и Юзиф. Домой пришли в половине четвертого утра и без чувств попадали в кровати. Проснулась я через 5 часов  -  сна ни в одном глазу. Ноги ломит от усталости, перед глазами вчерашний вечер.

Сегодня приходило несколько ребят прощаться. Я чувствую какую-то растерянность. Записываю адреса, обнимаемся на прощанье, целуемся и, даже если ребята не близкие друзья, слезы так и стоят в глазах. Чувствуешь, как  обрываются резко нити, связывавшиенас в течение 5 лет. Мы сейчас слоняемся по общежитию как неприкаянные. И я смотрю на всех другими глазами. Я раньше думала о расставании с университетом, но не предполагала, что будет так больно расставаться с курсом. Только сейчас  до меня это доходит. Вот и всё.

 

 2. Нашему курсу есть чем гордиться. А что из сделанного в жизни вызывает особую гордость у тебя самого? Что особенно порадовало в сделанном однокурсниками?

 Алла ДАВЫДОВА

/Из статьи «Нам не дано предугадать», «Журналист», 4 мая 1988 г./

Самое грустное, что случилось с нами за эти годы, - это то, что не каждому удалось реализовать себя, самовыразиться. Талантливые, молодые, энергичные, мы жаждали быть полезными людям, обществу. А стали ненужными. Скажи, мой однокурсник, не казалось ли тебе иногда, что ты лишний человек, что тебя тихонько отодвинули на обочину жизни? И тогда кто-то из нас не выдерживал – кто в пьянство, как в омут, бросался, кто в богоискательство ударялся, кто уезжал в заморские страны счастья искать… Я думаю, пусть не признается никто, что многие из нас испытывали в эти двадцать лет периоды если не полного, то полураспада.

К счастью, наше поколение, мы с вами, оказались живучими. И выжили физически, и не распались нравственно, потому что мы знали, что такое идеальная жизнь, и хотели ею жить.

Олег ШИБКО

/Из частного письма от 31 июля 1967 г./

«Ошарашивает немного вопрос: «Выйдут ли из нас хорошие, вернее, настоящие журналисты?» Во-первых, само слово «настоящие» очень ёмко и в то же время неопределенно, оно может включать в себя, наверно, с десяток самых противоположных значений. А во вторых, к чему это, почему это вдруг задаешься таким вопросом?

… Мое личное мнение таково. Мы уже хорошие журналисты и, я уверен, будем ими. Одно дело, что кто-то может писать лучше или вообще будут лучше писать. Другое дело – писать хорошо. У нас десятки хороших журналистов, пишущих по-своему, не похоже на других. Одно дело осмысливать какой-нибудь факт иначе, чем другие, но это не означает вовсе – не уметь осмысливать вообще. И, если человек представляет из себя чего-нибудь стоящее, у него есть своя точка зрения, необычная, свежая, которую всегда нужно отстаивать. И, если часть людей не принимает эту точку зрения, то это еще вовсе не значит, что точка эта несостоятельна. Талант всегда ребрист, в большей или меньшей мере. Мы, насколько я знаю, способны и честны. Второе немаловажно. Правда, оно всегда осложняет жизнь, часто портит карьеру. Но тем не менее, на мой взгляд, это нужное качество. Единственное, чего нам не хватает пока, это опыт. Мы молоды еще. Но об этом сокрушаться не стоит. Это придет со временем.»

/из частных писем, написанных в середине 1980-х/

«Пропасть работы всякой – мелкой, ненужной, интересной. Все мы в журнале [The Soviet Life, издавался и распространялся в США по межправительственному соглашению «в обмен» на русскоязычный журнал «Америка»], и Ира мне огромный помощник. Уже сделали 50 тысяч подписчиков, осенью и к концу года хотим сделать платное распространение на уровне 55-56 тысяч. Если повезет, в этом году от распространения получим сумму, близкую к 0,5 млн. долл. Хотим использовать кое-что из прибыли на материальное поощрение редакции в Москве и ряд мер по резкому улучшению качества «Совьет Лайф». Написали одну бумагу на имя Председателя [Правления АПН]. Говорят – вызвало легкую ухмылку. Повторим. Посмотрим, что получится. Верх нас сейчас призывает к нестандартным решениям, поиску, инициативе, результату. А когда предлагаешь серьезные меры, оказывается, что мы не очень-то хотим нового. Так как за него надо бороться и доказывать, пробивать. А время сейчас, говорят там, сложное, так что лучше calm down. И ждать. А ждать нельзя.

Вот и вся наша здешняя песня. Ждем больших перемен дома и здесь. Лето, слава богу, относительно прохладное, больше 35-36 градусов не бывало. Немного ездим по стране. За лето съездили в Атланту, Нью-Хейвен, Нью-Йорк. Если повезет, в этом году хотим побывать в Чикаго, Новом Орлеане и где-нибудь на Западе (кроме Сан-Франциско и Лос-Анжелеса)…

… По части культурного досуга, в основном, довольствуемся TV… На остальное времени, а главное – сил нет. Все они остаются в офисе. Мы, наверное, испорченные люди, т.к. всё отдаем работе. Время от времени ругаем себя за это. Но опять продолжаем отдавать. И чем больше отдаешь, тем больше раскрываются заманчивые рабочие, я бы сказал, каторжные горизонты».

«Здесь все усложняется: новые условия, режим и объем работы. Если ты не выбросил тему своей кандидатской, даю тебе новую информацию: подписка платная в декабре 1985 г. превысила 51,5 тысячи, т.е. предел при нашем тираже в 62 тысячи; в целом за год (85-й) платное распространение на уровне 83,15%. А оно в принципе может быть на уровне около 90%. Т.е. доказана возможность преимущественно платного распространения наших изданий в любой стране в любой по сложности период межгосударственных отношений и за приличную цену (теперь S.L. стоит 1,75 долл., а подписка – 12, 18 и 26 долл. за 1, 2 и 3 года). Но для этого нужно работать и постоянно думать и решать сегодня вопросы, которые остро встанут через 2-3 года. К этому, к сожалению, мы пока не готовы. Москва не может двигаться быстро, как бы нам хотелось, чтобы развить успех. В этом году заработали для государства 450 тысяч долл.

Через год мы, видимо, вернемся домой, что очень хочется. И, к сожалению, уже сейчас у меня изрядная доля пессимизма – а что будет потом?

Но это лирика».

/ноябрь 2009/

Важным для себя считаю уход из АПН в Демократическую партию Травкина в 1991 году (я был замом Травкина по международной части) и уход от него в феврале 1993-го, когда я понял, что эта партия создана по модели КПСС и не является истинно самостоятельной и истинно демократической. Я горд тем, что время показало, что я был прав.

Что касается достижений однокурсников, то я знаком больше с так называемыми «международниками». Я знаю, что наши сокурсники, работавшие в «Правде», ТАССе, АПН, всегда были на очень хорошем счету как профессионалы и пользовались большим уважением коллег. Это Ган, Байдашин, Мисюченко. А также Юра Кирпичников, он работал в разных изданиях, а потом, по сути, создал газету «Деловой мир» и редактировал ее.

Юрий КИРПИЧНИКОВ

/Из заметки «Прекрасен наш союз», Журналист», 4 мая 1978 г./

Он был талантливым. Он был необыкновенным. Строптивым, горячим, увлеченным. У каждого курса есть свое неповторимое лицо. Характерной чертой нашего была дружба, объединившая полтораста человек самых разных по темпераменту, взглядам, привычкам и возрасту в единый коллектив…

Прекрасен наш союз! Оберегая его, мы оберегаем нашу юность, то светлое и чистое, вынесенное из нее, что не должно быть подвластно ни ржавчине карьеризма, ни мелочности расчетов, ни озлобленности. У каждого из нас своя судьба, но чувства, рожденные в Университете, может быть, наш основной духовный капитал.

Хлеб журналиста не легок. Сегодня мы хорошо сознаем ту высокую ответственность за печатное слово, которая лежит на нас – "рыцарях красной журналистики", по выражению Д.Э. Розенталя. Наша работа требует, как говорила Кучборская, «высокого настроя души». И чем дальше мы уходим от весны 1968 года, тем больше нуждаемся в чистом источнике университетской дружбы, помогающей нам сохранить этот высокий настрой.

Прекрасен наш союз – чудесный сплав нашей юности с мудростью наставников. Пусть сохранится он, пусть будет пронесен сквозь долгие годы, чтобы и через много лет, встретившись «невзначай проселочной дорогой», мы могли братски обняться. 

 Альберт КОЗЛОВ

/ноябрь 2009/

МЫ - ПИМЕНЫ ХХ ВЕКА

Кто-то из преподавателей в самом начале, чуть ли не до первой сессии еще, опрометчиво назвал нас «меднолобыми». Название прижилось, даже мы себя порой так называли под хорошее настроение.

Пятьдесят лет показали: тупых и бесталанных у нас не было. Разгильдяи встречались. По молодости кто не страдает таким недостатком? Если бы мы были «меднолобыми», вышли бы из наших рядов писатели Аркаша Кудря и Миша Гришкевич (Азаров), поэты Абдулла Даганов и Толя Парпара, профессора Ира Катрич (Журавлева) и Фоза Ошнакова, талантливый переводчик литературы Володя Мисюченко, лауреаты Государственной премии Кира Прошутинская и Алла Желвакова (Румянцева)… Список этот далеко не весь.

А сколько среди моих однокурсников «золотых перьев», лауреатов различных советских, российских и даже международных журналистских премий! Фамилии «меднолобых» очень часто встречал на газетных полосах и в журналах, слышал голоса их по радио, видел их лица на экране телевизора.

Телерепортажи Жени Грачева из Йемена под аккомпанемент автоматных очередей, материалы Пети Студеникина из Афганистана. С блокнотом в кармане и «калашом» в руках колесил он по знойной земле азиатской страны, кишащей душманами, нырял на субмарине подо льды Северного Ледовитого океана.

А сколько троп проложили наши ребята в Африке и Америке, Азии и Европе, чтобы добыть заветные строчки для газеты, радио или телевидения.

Поистине надо быть «меднолобым» - в смысле упрямства, настойчивости в достижении поставленной журналистом цели.

Мы так и действовали. Мы были Пименами ХХ века. Летописцами своего времени. Летописцами дел больших и малых.

Многое из своей студенческой жизни принесли мы в свои новые коллективы. Встречали вчерашних наших старшекурсников, множили в редакциях ряды воспитанников Ясена Николаевича Засурского, утверждали наш факультетский дух. Старались не потерять своей студенческой непосредственности, пытались оставаться просто людьми. Без навязываемых нам официозом комплексов.                  

Находили «окошки» в наших редакционных буднях для веселой минутки, умели радоваться успеху, вздыхали по поводу неудач.

Еще на первом курсе, услышав, что наш доцент Василий Васильевич Попов встречался с Владимиром Маяковским, стали просить его рассказать о встрече. Улыбаясь, он долго отнекивался, но потом согласился.

- Раз в аудитории дам нет, - сказал он, - так и быть… Работал я в «Гудке», где издавал свою книгу поэт. Захожу однажды в директорский кабинет, а там спорят директор и Маяковский. Поэт требовал изменить оформление его книги, а мой начальник возражал. Я поддакнул своему начальнику. Маяковский повернулся ко мне и со злостью спросил: «А это что еще за х… моржовый?» Вот так «встретился» я с Маяковским.

Запомнился рассказ В.В. Попова потому, что в его словах было очень полезное нравоучение: не высовывайся понапрасну, иначе… нехорошо получится. Во время работы, особенно в «Строительной газете», частенько приходилось вспоминать Василия Васильевича. Там мне «везло» на стычки с функционерами со Старой площади и Охотного ряда. Приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтобы опубликовать материал, бросающий хотя бы видимость тени на «их мудрое руководство строительным процессом в стране».

Был тогда в Москве один НИИ, специализировавшийся по железобетонным делам. Работал он как нерадивый кузнец из русской сказки: ковал подкову, а получался «пшик». На институтские «пшики» жаловались со всех сторон. Партнеры НИИ несли убытки в суммах с большим количеством нулей. Я отправился в институт. Его директор, с нагловатыми глазами, сообразив, что журналист пришел не дифирамб петь коллективу, угрожающе спросил:

- А вы согласовали свой визит к нам со Строительным отделом ЦК?

- Нет такой надобности, - отпарировал я.

- Как нет? Тогда я не буду с вами беседовать и сотрудникам не разрешу.

В общем, пришлось трудновато с этим НИИ. После моей публикации со Старой площади главному редактору Леониду Петровичу Кравченко стали выражать очень сильное недовольство, хотя фактов не опровергали. Кравченко, сам бывший работник ЦК, понимал, что-то за недовольством «высоких» партийцев кроется.

- Покопайся осторожно, может, чего-нибудь нароешь. Себя защитишь и газету обезопасишь, мало ли что... - посоветовал он мне.

Можно было «высунуться»: фактов я «накопал». Тут и директорские «поляны» с обильным алкогольным сопровождением для кураторов из ЦК КПСС, и молодые сотрудницы для «расслабления после напряженной работы». Было кое-что и посерьезнее. По указанию директора сотрудники писали для партийных функционеров диссертации. Работал настоящий конвейер. Обнародовать все это тогда было невозможно. Нужен был иной ход. В общем, статью удалось показать всесильному Секретарю ЦК К.У. Черненко, и в некоторых секторах Строительного отдела очень заметно обновились кадры. «Ушли» и многих «вучёных» НИИ во главе с директором.

В журналистике не бывает дел больших и малых. Приходилось воевать и за судьбу школьного учителя и за спасение уникального метромоста, что на московских Воробьевых (тогда Ленинских) горах.

Мост этот строили к открытию Всемирного фестиваля молодежи. Спешили, нарушали технологию. Прошли годы, и бетонные опоры его стали разрушаться. Те, кто создавали аврал на стройке, теперь делали вид, что ничего страшного не происходит, считали – до их пенсии мост не рухнет.

Но нашлись и неравнодушные. Они-то и увлекли меня в драку за неотложную реконструкцию сооружения. Я писал те статьи, которыми газете удалось пронять чиновников Госстроя СССР и ЦК партии. Были, конечно, материалы и в других изданиях. Но я был первым, кто на газетных полосах забил тревогу, осмелился пойти против всесильных ведомств. И горжусь этим.

Или взять другой пример. В одном из районов Курской области без веских причин уволили директора сельской школы. Местный руководящий бюрократ освободил место для своей кумы. Совсем по Грибоедову: «Ну как не порадеть родному человеку?». Восстановить справедливость было ничуть не легче, чем восстановить движение поездов по метромосту.

Какой из этих случаев важнее для меня, журналиста? Думаю, деления здесь вообще не может быть. Главное, решены беспокоившие людей проблемы.

Так мы работали. Разгребали кучи негатива, но были и веселые моменты. О некоторых тоже хотелось бы вспомнить.

Всем известны ходоки по газетам, приходили и ко мне, в «Строительную». И однажды медвежью услугу оказал мне наш Иван Николайчук.

…Ваню я взял к себе в отдел после его долгих мытарств без работы. Талантливый журналист, он быстро освоился в отделе, написал несколько материалов, хорошо принятых в редакции. Но, к сожалению, продержался не долго. Получив раз зарплату, Иван надолго исчез. Вернулся с одутловатым лицом и с заявлением об уходе:

- Извини меня, не хочу тебя больше подводить.

…Так вот, приводит как-то Николайчук посетителя с большим обшарпанным чемоданом:

- Поговори с ним. Человек вроде интересный. Изобретатель…

Я выразительно посмотрел на Ивана. А изобретатель, не мешкая, раскрыл свой чемодан и стал на столе, за которым мы пили чай, сооружать конструкцию из стеклянных трубок, похожую на больничную капельницу. Затем, взяв графин, несколько раз сбегал с ним в туалет и заполнил водой «капельницу». Что-то подкрутил и… заработал «круговорот воды в природе».

Вдруг в комнату зашел Петя Студеникин. Он дружил с Толей Гнеденко, учившимся на Журфаке курсом старше нас, и иногда приходил к нему, а заодно заглядывал и ко мне.

Увидев агрегат, Петя, смеясь, спросил:

- Самогон гоним?

Конструктор обиделся:

- Это перпетуум мобиле.

Я опять взглянул на Николайчука. Тот виновато опустил глаза.

- А вы знаете, - спросил я изобретателя, - что Французская академия наук считает, что вечного двигателя изобрести невозможно.

- А я изобрел… Вот он. Не верите? Оставьте до завтрашнего дня и убедитесь, что он работает.

Так и сделали. На следующее утро вода в «капельнице» продолжала циркулировать.

- Уборщица сказала… Вы что, самогон тут гоните? – с таким вопросом зашел к нам в комнату заместитель главного редактора.

Он удивленно рассматривал «перпетуум мобиле»:

- Мистика какая-то…

Появился изобретатель со своим чемоданом. Разместил рядом с «вечным двигателем» кирпич, пол-литровую банку с белым порошком и стал объяснять:

- Кирпич пустотелый. Как изготовлять – не скажу, пока патент не получу. Представляете, какую выгоду получат строители? А с помощью этой смеси в банке можно вражеские танки останавливать. Добавил смесь в изготавливаемые противотанковые надолбы, танк наедет и застрянет. Расстреливай его спокойно.

- Вам надо в Комитет по открытиям и изобретениям, - начал я выпроваживать изобретателя.

- Был я там, - зло ответил он и достал список с длинным перечнем организаций, которые он посетил. Вписал туда и нашу газету…

Николайчук виновато оправдывался. А ребята в отделе еще несколько дней гадали, почему вода в «капельнице» циркулировала без вмешательства человека. Позвонил и Петя Студеникин, интересовался «вечным двигателем».

Кстати, о Студеникине. Весть о его скоропостижной кончине ошарашила меня… Петя был талантливым журналистом и веселым человеком. Я иногда заходил на его «капитанский мостик», как называли в редакции его кабинет на последнем этаже нового корпуса «Правды». Сюда собирались «потравить байки», выпить чего-нибудь бодрящего.

Как-то Петя помог мне протолкнуть в газете один материал.

В Ленинграде я познакомился с работником Военно-исторического музея. Говорил с ним о пикировке наших кораблей с шестым флотом США в Средиземном море.

- А знаете, - спросил он, - когда советские военные корабли впервые стали ходить в заграничные походы, и какой корабль был первым? – и рассказал о походе той самой «Авроры» вокруг Скандинавии в первые годы советской власти. Новый знакомый снабдил меня копиями документов, я написал материал о наглухо забытом факте и попросил Студеникина помочь напечатать его в «Правде».

Публикация появилась быстро. И тут началось. В газету звонили возмущенные «авроровцы» - откуда только они нашлись? Ничего крамольного я не обнародовал, хотя было что. Этот неподготовленный загранпоход насмешил тогда всю Европу. Например, в Стокгольме в ответ на прием командиров «Авроры» у местных морских начальников на крейсере революции подготовили ответный банкет. Наш полпред в Швеции Коллонтай заранее приехала на корабль проверить, как идет подготовка к приему гостей, и с ужасом увидела, что на белые застиранные скатерти матросы расставляли оловянные миски и тарелки. Коллонтай пришлось срочно ехать в прокатную фирму за посудой и свежими скатертями. И все же конфуз произошел. Гостей приехало больше, чем рассчитывали. Посуды на всех не хватило и оловянные тарелки все же пришлось выставлять на столы. Потешались шведы и над прокатной посудой.

Редактор военного отдела «Правды» Тимур Гайдар собрал возмущенных «авроровцев» у себя. Они целый час обзывали меня клеветником и другими поносными словами, требовали расправы. И когда, наконец, разрешили автору оправдаться, я взял список приглашенных и достал из папки документов судовую роль, то есть список тех, кто ходил на «Авроре» в первый заграничный поход, и, сведя его со списком приглашенных, изрек:

- Этих фамилий - ни одной - в судовой роли нет …

«Персональные пенсионеры союзного значения» дружно стали «закусывать» валидолом…

- Ловко ты уделал «лжепоходников», - хлопал меня по плечу Студеникин.

Интересно начинал свою писательскую жизнь Миша Гришкевич, взявший потом псевдоним Азаров. Еще студентом он стал писать юмористические рассказы, Однажды он дал мне почитать свои «опусы».

- Какие же это опусы? Ты, Миша, большой талант, - высказался я о прочитанном и посоветовал предложить что-нибудь «Крокодилу».

Недели через две расстроенный Гришкевич зашел ко мне:

- Не взяли, говорят, рассказы очень сырые, не интересные.

У меня был знакомый польский студент, брат которого работал в варшавском журнале «Шпильки». Анджей прочитал несколько юморесок Гришкевича и позвонил брату.

Два рассказа были опубликованы в «Шпильках», потом еще несколько.

На радостях Миша потащил меня и Анджея в парк Горького пить пиво.

Как-то он зашел ко мне и, смеясь, подал свежий номер «Крокодила». На предпоследней странице был опубликован рассказ М. Гришкевича, а ниже его фамилии, в скобках, было помечено: «перевод с польского».

После университета Миша работал в подмосковном Пушкине в бюро технической информации (для зарплаты), а все остальное время отдавался любимому делу – писательству. За свою короткую жизнь успел написать больше десятка талантливых книг.

Да, были времена. «Славная была охота», - как говорил волк Акела у Киплинга.

После развала советского государства журналистская жизнь резко изменилась. Доступ к «верхам» стал намного проще. Премьер-министр, министры охотно брали с собой корреспондентов в поездки по стране. Но моя отдача от этих вояжей была мизерной. На газетные полосы попадало лишь то, что грело душу высоким чиновникам. Цензуры на написанное не было. Зато свирепствовал свой «цензор» - главный редактор «Труда» Потапов, бывший работник аппарата ЦК КПСС, мгновенно «сменивший окраску» активного борца за коммунизм на окрас демократа, врага «тоталитарного» режима. Он безжалостно отправлял в корзину материалы, где, хотя бы намеком, не одобрялось «мудрое руководство страной» ставшими у руля новыми политиками.

Время требовало острого пера для всего того, что творилось вокруг. Министры появлялись как грибы после дождя и исчезали через несколько месяцев. Отраслями командовали лояльные власти люди, но совершенные профаны в специфике министерств, которыми брались руководить. Экономика рушилась. Замирала жизнь. Люди бастовали, требовали работы, выплатить заработанные деньги, а пресса трубила: в Россию пришла демократия. Забастовщики слали проклятия новым хозяевам жизни, бравшим людей за горло, ввергая их в нищету, а пресса опять за свое: Ура! У нас свобода слова, наконец.

Как-то написал я о новом министре ТЭКа Генералове. Усевшись в руководящее кресло, он стал обустраивать свою личную жизнь. Нанял за 300 с лишним тысяч долларов «Боинг» и сгонял в Штаты за любимой тещей. Тащил из государственного кармана столько, сколько мог ухватить.

- Ничего тут крамольного не вижу, - резюмировал Потапов, отклоняя мой материал. - Не надо порочить молодого министра.

Генералова очень скоро свои же и заменили. По принципу, как говорил знаменитый бюрократ из кинофильма «Волга-Волга» Бывалов: «Заберите у них этот брак и выдайте им другой».

С каждым годом я все больше чувствовал, что не вписываюсь в новую журналистику, главной задачей которой стало смакование бандитских разборок, проституции, восторги о гламурных безобразиях и зарубежных развлечениях толстосумов.

Нет, не по пути мне было с такой журналистикой. Лучше на пенсию...

Ирина ВОЛОДИНА

/декабрь 2009 – январь 2010 /

Конечно, я горжусь нашим курсом - Петей Студеникиным и Юрой Решетником, которым порой под пулями приходилось работать «ради нескольких строчек в газете»; лауреатами Государственной премии Кирой Прошутинской и Аллой Румянцевой; лауреатом премии Союза журналистов СССР за смелые критические материалы в телевизионном «Прожекторе перестройки» Игорем Сосниным и другими нашими талантливыми однокурсниками. А еще я в восторге от тонкого юмора и изысканного словоплетения  Саши Айзенберга.

В летописи нашей курсовой жизни немало  достойных страниц, непосредственно не связанных с профессией, которые тоже вызывают у меня чувство восхищения. Горжусь Ганей Котожековым, который стал первым хакасцем - доктором наук. Горжусь ребятами, которых военная кафедра факультета направила в воюющий Египет просто переводчиками, а они являли там примеры мужества настоящих солдат: Женя Грачев - на переднем крае войны на земле, а Гена Угольников - на бомбардировщиках-разведчиках в небе. Горжусь Любомиром Коларовым, чья немалая заслуга есть в том, что в «новой» Болгарии сохранился знаменитый «Алеша» и другие мемориалы в память о советских солдатах, погибших при освобождении этой страны от фашистов.

Юрий ГАВРИЛОВ

/из частного письма от 16 декабря 1968 г./

«Работаю на износ. Сижу завотделом флота: один, мне это каждый день странно, но – привыкаю. Изучаю экономику, промышленность (флот), но чувствую, что меня тянет на сатиру и юмор. Придумали такой раздел – «Краб», стал я еще и фельетончики пописывать по совместительству, собирать курьезы и анекдоты «этого пестрого мира», выуживать из писем графоманов, документов и пр. – перлы, которые «не вырубишь топором», а потом придумал архихитрую рубрику «Как говорят в Одессе…»

… Была у меня неясная идейка, и с неё ничего не родилось. Я поспешил – и смешал сатиру и юмор. Этого никто не заметил, кроме В.Катаева, но и тот, встретив нашего корр-та в Крыму, выразился геометрически кругло о новой рубрике в «Моряке». Я не хотел сразу отдать прожорливому читателю все перлы одесского юмора, вписанные в блокноты моей Благоверной и в моем. Посему мне пришлось разбавлять юмор вроде:

- Как пройти на Пушкинскую?

- Идите направо и она вас пересечет.

либо:

«На двери табличка: «Звонить 4 раза и громко кричать: «Соня!»

… разбавить этот юмор «одессизмами» вроде:

- На чем вы сохните свое белье? На веревкам?

или:

- Мало того, что ты простудный, ты еще хочешь животик заболеть?

…Н-да. В общем, пришло в редакцию письмо коллективное (7 подписей). Смысл его (экспрессия также) вот: Ложь! Одесса – культурный город! Так в Одессе не говорят. И – не говорили! Обидно, что газета, которую освещали таланты Паустовского, Багрицкого, Бабеля, Олеши и т.д.

Я поговорил с этими товарищами в товарищеской обстановке. И увидел, что, хотя письмо было подписано русскими, украинскими и молдавскими фамилиями, все мои корр-ты – евреи, я понял, что дело в шляпе. Тут стало ясно, как восприняла половина одесских жителей юмор. Я не учел международной политической обстановки, внутриклассовой расстановки сил и т.д. Короче: евреи восприняли новую рубрику как насмешку над ними. Я лично никогда не питал к евреям антитаксказать чувств, но этого не знала половина жителей Одессы. И ее авангард, ее передовая интеллигенция (а в редакциях – наполовину руководящие кадры – ответсеки, завотделами и т.д. – евреи) срочно создала общественное мнение. В областной партийной газете напечатали это письмо этих товарищей. Короче: все стало ясно даже мне, после  честной, открытой Москвы не имеющему опыта интернационалистической борьбы и не знающему сложных взаимоотношений нацменьшинств с советской властью. Короче: мы, смеясь, закрыли рубрику до лучших времен.

… Так я получил первый, тэсэзеть на местных условиях, урок.

А вообще - работа интересная. Хоча и не прибыльная: пока нет возможности писать еще куда-либо. Времени не хватает. Трудно. Всё, что пишу – из-под карандаша идет в номер: отдел флота все-таки главный или нет?

Читаю Ленина елико возможно. Подбил Лариску подбить папу подарить нам 55томник Ленина, тем более, что он как-то грозился сделать ей такой подарок. Пугал. А мы поймали его на слове. Честно, трудно без Ленина. Это без восклицательного знака и конфиденциально.

… А перспективы – в тумане. Скоро подползет мой Христовый возраст, а где моя лебединая песня? И только жене я могу сказать смело: «Командовать парадом буду я!» (Да и то она не согласится.) А если я напишу сатирический роман, как мои знаменитые земляки ИльфПетров? Его же никто не напечатает, ибо: многие наши недостатки уже нетипичны для нашего общества, совсем мало осталось ротозеев, бюрократов, злостных неплательщиков алиментов и почти совсем нет болванов, кретинов и простых, милых дурачков. Странно только, почему так много здравствует и поныне Остапов Бендеров?

Ну, это уже из области размышлений при луне. И самое главное: чтобы написать роман, как ИльфПетров, надо же иметь их голову и талант! Я как-то об этом не подумал, верно? Верно: шучу. Но 33 года на носу, верно? То-то и оно, а?

… Была у нас польская журналистка Ханна Краль («Политика»). Она напечатала в «Политике» огромную статью под названием «Моряк» или Одесса?» Она бродила по старой Одессе, по адресам Бени Крика и т.д. и т.д. И сделала грустный и верный вывод: «Сегодня Одесса – заурядный, культурный, обычный город. А старого «Моряка» и старой Одессы, может быть, никогда и не было. М. быть, их выдумали Паустовский и Бабель. Но все-таки это не имеет большого значения». Так она заканчивала статью. И она права – нет старой Одессы: другие социальные отношения и т.д. Но она была. И был «Моряк» - я листал подшивки 20-х гг. (огромные простыни – 2 размера «Правды») - с заголовком на 3х языках: Моряк, The Seaman, Le marine.  Но об этом - долго говорить. Это была газета! Она мне несколько дней снилась, честное слово».

Вместо постскриптума – грустная приписка на подписном календарике «Моряка» под фразой К. Паустовского: «Список сотрудников «Моряка» удивителен: от старых моряков-революционеров, таких как Ачканов, до блестящих поэтов, таких как Эдуард Багрицкий, и таких прозаиков, как Бабель, Катаев и Олеша. Надеюсь, что эта история будет когда-нибудь написана», - «Грустно, но, с каждым годом это сделать будет труднее и труднее: уходят из жизни лучшие люди, надо спешить, но, насколько мне известно, серьезно этим никто не занимается. Не только в Москве, но и в Одессе – а ведь есть два-три человека с того времени, заходят к нам, рассказывают и т.д.».

Лариса ГАВРИЛОВА (БРАТИЦЕЛ)

/из частного письма от 20 января 1969 г./

        «Представляешь, я – редактор многотиражки. На сталепрокатном заводе. Вот. Прошла через всякие там смотрины – директор, парторг, райком КП и etc. – и теперь, значит, владею двухполоской на украинском языке (!!!), но у меня есть переводчица. Такие дела.

А Гаврилов по-прежнему души не чает в своем «Моряке». По-моему, любовь там обоюдная. «Моряку», говорят, машину выделили, «Волгу», для редакционных нужд. Премии там всякие от министерства. Хвалили их, говорят, в Москве, а «Водный транспорт», значит, извинялся за то, что неосторожно раздолбал «Моряк» в одном из номеров. Вот так, значит.

А еще у нас дом горел. Мы совсем не пострадали (тьфу, тьфу, тьфу – я теперь суеверная), но кое-кому с верхних этажей пришлось очень туго. Я уже думала, что логическим завершением моей, так сказать, «одессеи» будет день, в который на мою полную идей и всяческих благих замыслов голову грохнется кирпич с какого-нибудь строящегося в Одессе «небоскреба» (здесь небоскребом называется каждый дом, имеющий больше пяти этажей, но у каждого, говорят, своя мерка Может, они и правы). Но пока такого не случилось к большому удивлению с моей стороны».

 /Из сообщения Л.Гавриловой от 16 августа 2011 г.: «Просмотрела, наконец, ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ… Господи, как сохранилось мое письмо полувековой давности? Как будто вернулась в те времена, когда мы только осваивались в Одессе и были безмерно счастливы, несмотря на все проблемы, которых тогда хватало и у Юда, и у меня, и у нашей дочери Аннушки – она часто болела, трудно привыкала после Москвы к одесскому климату. Правда, быстро стала стопроцентной одесситкой, и на вопрос моего папы, приехавшего к нам в гости в 1969 году: «Анюта, как жизнь у Черного моря?», - мгновенно выдала: «Деда, я же одесситочка! Замечательно!». Потом наша дорогая одесситочка всю свою недолгую жизнь – и в школьные годы, и когда, будучи корреспондентом институтской многотиражки, заочно училась на нашем родном журфаке, и став мамой Сашеньки и Альки, и живя в Нью-Йорке, - всегда неизменно отвечала на вопросы о том, как жизнь, как дела, одним оптимистическим словом: «Замечательно!». Ну вот, сейчас расклеюсь, надо закругляться. Надеюсь, в скором времени отправлю свои воспоминания…»/

Владимир МИСЮЧЕНКО

/декабрь 2009/

Я уже говорил, что Будущее было на нашей стороне, и, когда страна попыталась рвануть, наш курс ее ожидания не обманул. Как и поколение шестидесятников в целом. Это общее положение, которое меня устраивает, поскольку не сто и даже не тысячу раз убеждался: надо быть фокусником, чтобы зажечь спичку одним пальцем или одному обратить в реальность (одеть в металл, облечь в закон, свести в программу) любую блестящую мысль. Курс наш вошел в общее дело страны, по-моему, достойно вошел, хотя в словах Аллы Давыдовой и о невостребованности, и об отчаянии, которое лечилось запоем или уходом из деятельной жизни, очень много горькой правды. Может быть, поэтому мы, говоря: «курс через полвека», - чаще всего оперируем тремя-четырьмя десятками фамилий, а ведь это – меньше половины тех, кто пришли на дневное отделение Журфака в сентябре 1963 года. Так повсюду было, есть и будет, и я в тысяче первый раз повторяю известное только для того, чтобы подчеркнуть: все мы личности и индивидуальности, но нет в нас никакой исключительности, отличавшей нас хотя бы от тех ребят, с кем я был на целине в 1966-ом и с кем закончил Университет в 1970-м.

Журфак напрочь отучил меня принимать любые ранги, звания, степени, должности и посты за критерии «успеха», зато сделал неукоснительным правилом: «и пораженье от победы ты сам не должен отличать». Меня интересовали дела, в которых участвовали друзья и однокурсники, и их душевная боль от желания это дело улучшить. Вот почему я преклоняюсь перед тем, что сделал наш скромник Саша Айзенберг, сохранивший для истории, для культуры, для страны, в конце концов (хотя страна этого, может, и не заметила), целый пласт советского художественного телевидения.

/Из письма А.Айзенберга от 23 марта 2010 г.: «С интересом почитал уже присланное в "Летопись полувека". На твоей фразе обо мне прослезился и рыдал около часа. Только ты зря приписал мне слово "художественное" (телевидение). Все-таки я занимался и занимаюсь документалистикой. А если понимать художественность в широком смысле - то едва ли я заслужил такой эпитет. Но все равно спасибо на добром слове»./

Я с громадным уважением отношусь к культурному и нравственному подвижничеству Толи Парпары (далеко не между прочим лауреата Государственной премии России и президента Международного фонда имени Лермонтова), годами тащившего на себе воз «Исторической газеты», где сохранялось то, что безвозвратно улетает, не будучи «зафиксировано в слове или образе», – память о событиях, которым еще только предстоит быть осмысленными историей. И – опять-таки на протяжении многих лет - меня ошарашивающее восхищала Ирина Юлиановна (наша Рыжая!) Нечаева на посту замдекана нашего Журфака; сделанный ею доклад на конференции в ЮАР о демократии и прессе вызвал такой интерес, что по цитируемости в научных изданиях обогнал доклад Я.Н. Засурского. А как порадовала осмысленная Фозой Ошноковой история кабардино-балкарской журналистики! Тоненькая, не очень-то полиграфически здорово оттиснутая книжечка, суховатый («диссертационный») текст... и прочный камень в основание культуры, сохраненные личности, эту культуру творившие, - труд достойный. У меня на сердце теплеет, когда я беру в руки книгу Юда Гаврилова «Тот самый «Моряк»: успел, не сдался, не скис и сказал то, что хотел. Не все сказал, что мог, но в сказанном не покривил душой и совестью не поступился. Меня потряс Виталик Ган, который ради пусть даже нескольких колонок в газете три ночи пролежал на решетках метро с вашингтонскими бомжами (я вслед за Майей не могу отделаться от мысли, что именно на тех решетках он и застудил себе кости и суставы) – поступок человеческий, мужественный, от души. И таким же душу греющим было для меня отношение Алёны Желваковой-Румянцевой к своему телевидению, в котором она, оставаясь практически всегда за кадром, делала узнаваемым «по интонации» даже не ею произносимый текст; в чем-то, наверное, на нее равняясь, я старался находить общий язык с переводимыми писателями, вовсе не думая о том, чтобы они «говорили» по-русски моим голосом…

Отвлекусь, чтобы рассказать четыре истории.

… В самом конце 1980-х я познакомился с человеком, очень хорошо знавшим Новосибирскую область. Естественно, спросил про СМИ, а он только отмахнулся: не о чем, мол, говорить, мякина. Потом подумал и поправился: «Хотя, знаешь, с год назад мы одного выдвинули редактором «Вечерки», своего, местного, так теперь, поверишь, сами чешемся, а я так и вовсе ее читать стал (тут он усмехнулся) допрежь «Правды»». Фамилии редактора мой собеседник не помнил, а я ее знал: Игорь Соснин. И порадовался за однокурсника, отношения с которым у нас были, мягко говоря, не благостные, порадовался, что успел-таки в 67-ом объясниться с Игорем и обменяться прощальным рукопожатием…

… Примерно в те же годы (может, чуть позже) в разговорах с друзьями, один из которых отмотал не один срок в Афгане политсоветником, а второй воевал там комбатом, а потом комполка, всплыла фамилия Пети Студеникина (причем, комбат упрямо называл его Студёнкин). Разговоры велись в разное время, в разных местах, но оба друга в один голос назвали Петра одним из трех («ну может, четырех» - политсоветник) писавших об афганской войне журналистов, читать которых было «не стыдно и не противно». С Петей я общался (и даже по работе), так что друзья мне его не «открыли», но их оценка (в отличие от моей) имела особый вес. Комбат (сам Герой Союза) рубил без обиняков: «У этого правдиста единственный среди журналистов чистый и честный орден. Это на войне редкость»…

… В 95-ом я был командирован в «Строительную газету» с заданием Полномочного Представителя Президента РФ в Чеченской Республике курировать подготовку специального номера к выборам в Чечне. То, что подготовили в Москве (не в редакции), мне не понравилось, а редакции очень не понравился я: "прислали полномочного, понимал бы хоть чего". Сели мы вечером с сотрудником «СГ», который отвечал за номер от редакции, чувствую: нет работы, нет доверия. Ну и сказал, что не просто знаком, а очень хорошо дружен с Альбертом Козловым (Алик к тому времени уже в «Труде» работал). И – все! Коллега «строительный»: «Может, чайку?» И за чаем «сняли вопросы» доверия: авторитет Алика (или очень добрая память о нем) стали моими верительными грамотами. Дело пошло веселее…

… В 2004-ом попал в Якутию: проводили День Совета Федерации в Республике Саха. Одну из делегаций (и меня с ней) повезли в колхоз, молодой председатель которого сказал, что в хозяйстве выращивают пшеницу, которая дает по 50 центнеров с гектара, и при этом буквально восторженно оценивал вклад в это достижение… заведующего сельхозотделом газеты «Якутия» Евгения Георгиевича Ростовцева. О том, каким почетом пользуется имя нашего Жени в журналистских кругах Якутии, я уже знал, но чтобы еще и рекордные урожаи пшеницы!.. Когда встретились, Женя в том, что он был чемпионом Якутска по шахматам, признался (в чем я, памятуя его «слепые» сеансы одновременной игры на трех-четырех досках во время лекций в 16-ой аудитории, как-то и не сомневался), а вот про пшеницу не сказал. Не исключаю, что опасался: не поймет бог весть сколько лет не виданный и словно с неба свалившийся сокурсник. Страшно больно это, когда не понимают того, что душою выстрадано…

(Из письма Е. Ростовцева от 31 декабря 2009 г.: "Посмотрел воспоминания. Было неожиданно увидеть твои слова персонально обо мне хорошем. Там, где ты был, приврали, что 50 центнеров пшеницы собирают. Меня, конечно, могли и похвалить, но многие аграрники меня же и ругают. Большие начальники, например, приписывают моей персоне, будто я развалил совхозы. В сельском хозяйстве, наверное, разбираюсь вполне профессионально, мне даже Заслуженного работника сельского хозяйства РС(Я) присвоили на старости лет. Впрочем, это не помешало редакционному начальнику погнать меня с работы. Однако все к лучшему…
Привет всем нашим однокурсникам!")

Вот такие истории. Сколько таких может рассказать каждый из нас!..

Не могу не упомянуть о том, о чем сами узнаем все больше и больше с каждым минувшим десятилетием и вряд ли когда-нибудь узнаем «всё и обо всех». Это – война. Она не обошла наш курс стороной, о чем говорят и боевые награды наших ребят, и, главное, дела их. Совсем-совсем недавно узнали мы, что Алик Козлов открыл боевой счет еще в 56-ом под Суэцем. А с тех пор район рассредоточения наших однокурсников – Ирак и Йемен, Южный Вьетнам и Ливан, Афганистан и Чечня, Америка и Африка (и Северная, и Центральная, и Южная), Балканы и даже Гималаи. Разные это были войны: горячие и холодные, революционные, освободительные, гражданские, - но все наши ребята долг свой выполнили с честью. Ведь, вот, может, и не было бы у нас таких отношений с Венесуэлой сейчас, если бы еще четыре десятка лет назад Тошка Синявский не говорил о венесуэльских партизанах коротко: «наши».

/Из письма Юда Гаврилова от 22/23/24 июля 1967 г.: «Bastante! – как говорил Ант Синявский, который на целине два раза падал через печной проем со второго этажа, а теперь учится в Университете Дружбы Народов им. Патриса Лумумбы, и ему сшили бесплатный smoking, он научился очаровательно матюкаться по-испански и собирается в качестве дипломата великой державы делать революции в одной из банановых республик, дабы в Москве банан перестал бы быть экзотическим фруктом…»/

Мы об этом знаем немного. Но свято храним в себе хотя бы крупицы боевого братства.

Да, о себе. Ну, тут легче. Я (во всяком случае к третьему курсу) точно знал, что в жизни делом моим будет не журналистика. Журналистика стала уделом. Но и тут мне, пожалуй, стыдиться нечего, честно протопал по всем ступенькам, от редактора-стажера до замглавного двух центральных газет («Московские новости» и «Учительская газета») и даже ухитрился «трудовую деятельность» окончить замом в «Национальном банковском журнале». Очень приятно сознавать, что конкурс "Учитель года СССР" (его до сих в РФ проводят) придуман мною и доведен до осуществления "УГ" при моем участии. Приятно сознавать, что побывал на всех океанах и на обоих полюсах Земли («хотя ногою твердой» не встал ни на один из них), что нашел «общий язык» с Джоном Клеландом, Джорджем Оруэллом, Чарльзом Сноу, Даниэлем Дефо, Олдосом Хаксли и еще многими, что десять лет преподавал в Alma Mater. Приятные воспоминания, что и говорить.

Но есть светлое дело, которым горжусь. Вышли три книжечки сказок (тексты написал я, а сказками их своими рисунками сделали дети, воспитанники детских домов и специнтернатов): в Одинцово, во Владимире (там книжка «Сказки цветных лоскутков» не вышла бы, если бы командование не взяла на себя Элла Рогожанская) и в Тамбове. У книжек больше 800 авторов-художников в возрасте от 5 до 16 лет, я видел лица тех детей, поверивших, что без них чуда не будет, и сделавших чудо… Не забыть.

Алла ОВЧИННИКОВА

/январь 2010/

 Однажды Володя Мисюченко обронил, что мы мало знаем о том, как каждый из нас прожил свою жизнь. Правильно. Тому, конечно, были веские причины. Одна из них - мы все были разведены географически.

Аркадий Кудря, например, поехал в Эвенкию. Аркадий - москвич, он принял собственное решение осваивать практическую журналистику на базе районной газеты, редакция которой находилась бы как можно дальше от Москвы. И выбрал Красноярск. Знакомый красноярский журналист посоветовал ему ещё дальше забраться.

(Реплика А.Кудри в разговоре 9.06.2010: «Знакомый красноярский журналист», как его Алла назвала, это на самом деле наш Женя Грингаут, который в то время уже три года руководил газетой «Студенческий меридиан», в тот, 68-ой, год она базировалась не в Целинограде, как во времена нашей целины, а в Красноярске и освещала работу студенческих строительных отрядов и в Казахстане, и в Восточной Сибири, и в Якутии, и на Дальнем Востоке. Я попросил Женю, который признал во мне однокурсника, направить меня «куда подальше». Он предложил на выбор: Шушенское, Норильск или Тура. Я выбрал малоисследованную и малонаселенную Эвенкию, и вскоре уже работал спецкором «СМ» на базе окружной «Советской Эвенкии». Почти сразу же редактор газеты, Полина Зусеевна Спивак, предложила мне занять вакантную должность фотокора, объяснив, что другой нет. Я согласился: фотографировать любил и умел. Так и остался в Эвенкии. За что по сей день благодарен Жене Грингауту».)

Я видела фотографии Туры, столицы Эвенкийского автономного округа, сделанные Аркадием с какой-то  высотки. Среди сугробов - небольшие дома и домишки, труба котельной, ближе к горизонту деревья лесотундры. Ни одной машины, и собачьи упряжки раскатывают всюду. Тунгусский метеорит упал в этих краях за несколько сотен километров в 1908 году, а кажется, что последствия его падения ощутимы здесь во всём. Но Аркадий, приехав в эти края по собственной инициативе и с единственной целью поработать года три в районной газете и набраться журналистского опыта, увидел другое. Какие у него есть  снимки местных охотников! Это настоящие мужчины,  выживут всюду и при любых обстоятельствах. Один из знакомых Аркадия, охотник и рыбак, построил в тайге тринадцать основательных избушек. В каждой - необходимые запасы продовольствия, среди них чай, соль и спички. Зачем такое количество недвижимости в глухомани? Выжить и выстоять должен каждый. Потому избушки отстоят друг от друга на день пути, чтобы сил у охотника хватило дойти до пристанища. Аркадий здесь влюбился. Жена Шура, дочь местного  рыбака, закончила наш факультет годом ранее, чем Аркадий, работала в редакции местной газеты. Позднее Шура защитила диссертацию по проблемам сохранения малочисленных народов Севера, побывала с докладами на международных конференциях. Этому Северу Аркадий посвятит несколько лет. Этот опыт отшлифует его литературный дар, который развивался все эти годы исподволь на рутинной газетной работе.

Все последние его работы, что я видела, требуют колоссального труда, сосредоточенности, основательных знаний. Аркадий работает в московских архивах, ездит в командировки в Санкт-Петербург (никто же у него спонсором не выступает) и там поднимает из небытия письма, дневники, как шифровальщик разгадывает чей-то невообразимый почерк. Он копает и копает в глубину, чтобы в каком-то направлении лучше просматривалась история. Народ пенсионного возраста (а это люди нашего поколения) сегодня сгибается от недугов, вздрагивает от новостных передач у телевизора, с немым страхом смотрит в сторону ближайшего будущего, делит между детьми и внуками своё скудное наследство. А вот Аркадий пишет серьёзные книги. Какой интеллектуальный потенциал он накопил за все эти годы! Целое богатство. Но собственное состояние такого рода подпитывается золотоносной жилой. А в неё влилось многое - родословные корни, личный опыт из проб и ошибок. Несомненно, университет, наш факультет в эту золотоносную жилу внесли наиболее мощный заряд.

 

/май 2012/

ВАЛЕРИЙ и ИРА ГОРБИКОВЫ

Мы с Володей Овчинниковым прожили с Горбиковыми бок о бок на Камчатке сорок лет. Они, Горбиковы, появились у нас на втором курсе, оба после академических отпусков. Валера уходил на год с китобойной флотилией, Ира год лечилась в санатории. Подружились наши молодые студенческие семьи быстро. Повод был прекрасный – у нас росла дочь Наташа, у Горбиковых вскоре родился сын Максим. И на Камчатке мы все оказались после окончания университета. Валера, телевизионщик, прибыл сюда первым. А после подтянулись и мы, газетчики, - Ира в областную газету, мы с Володей отправились в самую глубинку полуострова, в районную газету. Что влекло нас туда, где и до сих пор не назовёшь быт устроенным? Чем так сильно притянула нас Камчатка? В одной строке об этом и не скажешь. И всё же, и всё же… В том, что из нас в конце концов получилось, какого профессионального уровня мы достигли, какие из нас вообще получились люди, огромное значение имеет время, в котором мы возрастали, Московский университет, давший фундаментальное образование, и Камчатка, предоставившая нам абсолютную свободу творчества.

И я начну свой рассказ с Валеры. Когда-то я написала о нем в камчатском еженедельнике «Рыбак», закончив так: «…И теперь я думаю, каким же одним словом можно оценить умение человека в непростых ситуациях идти от вершины к вершине. Подходит одно: одержимость. В старину говаривали: одержим вдохновением, высоким помыслом. От них ко всем нам вливаются токи интеллекта, бодрости. И тогда-то прибавляется в нас по капле мудрости и веселости, и укрепляется наш внутренний балансир, помогающий сохранять веру в добро и красоту».

А вот как Валера позднее сам отвечал на вопрос, что дала ему работа на Камчатке.«Я начал работать на Камчатском телевидении в конце 1967 года. Из 45 лет существования нашего областного телевидения моих здесь - 39 лет. 

Ещё студентами с моим другом и однокашником по Московскому университету Евгением Шестопаловым прилетели мы на Камчатку, на практику. Это было за два года до окончания университета. Сразу, конечно, влюбились в край, влюбились в людей. Нас заинтересовали большие возможности для интересной работы. Тогда советское телевидение находилось в стадии становления, а региональное вообще делало первые шаги. В Москве уже был сдан телецентр Останкино, там нам уже удалось пройти практику, даже немного поработать. Но на Камчатке всё только начиналось! И  мы почувствовали свою востребованность с нашими университетскими московскими знаниями. Возможности нам предоставлялись любые: жанровые, географические, свободный творческий график. Вскоре я начал делать фильмы, хотя мы были студией, не производящей фильмы. Но нам их заказывал Государственный комитет по телевидению и радиовещанию. Снимали мы на Камчатке, а дальнейшее производство шло во Владивостоке на "Дальтелефильме", в Иркутске, несколько раз на московских студиях, приходилось работать в Киеве, Риге.

Жизнь была очень интересной и увлекала невероятно. Здесь, на Камчатке, можно было побывать в любом уголке. Это было тогда просто! Просишь командировку - на здоровье, в море - пожалуйста, вертолётчики с удовольствием брали, геологи  - тоже. Бывали в самых дальних маршрутах, самых дальних посёлках, табунах, пастушеских бригадах. Куда только не забрасывало нас желание снимать! А потом в Москве на студии научно-популярных фильмов тебе предоставляется возможность заняться производством собственного фильма. Какая свобода! Или ты отправляешься на студии документальных фильмов, общаешься с известными документалистами, поражаешь их красотами камчатской природы, необычными характерами наших людей.

На протяжении нескольких лет у нас сложилась своя группа, создалась своя операторская школа, камчатская. Мы были в очень тесных контактах с коллегами по Дальневосточному региону, и мы постоянно ездили на фестивали -  всероссийские, всесоюзные. И всюду высококо тировалась наша Камчатская студия телевидения именно с точки зрения фильмопроизводства и операторских работ. Достаточно сказать, что у нас работали выпускники Государственного института кинематографии, тогда единственного вуза, готовившего профессионалов-операторов. Они создавали славу камчатского телевидения. Наша студия сделала несколько документальных телевизионных фильмов, которые до сих пор остаются единственными в своём роде фильмами о Камчатке. Это фильмы о вулканах и вулканологах, о камчатском севере, о культуре - я имею в виду знаменитый ансамбль "Мэнго", хоровую капеллу, фильмы о людях Камчатки - моряках, капитанах. Все фильмы были высоко оценены и многие из них тиражированы и разошлись по стране. Гостелерадио заказывало фильм, принимало, давало ему оценку, и в зависимости от его качества издавался тираж. Камчатские документальные фильмы показывались по центральному телевидению, тогда единственному в СССР, и копии рассылались во все телестудии страны. И наши фильмы, как правило, получали  тираж, какой и зарубежным фильмам не снился.

Почему такой всплеск мастерства произошёл на Камчатке? Конечно, дело в человеческих качествах. Но и не только. Думается, сама камчатская природа, её красота подталкивает человека быть мастером. Не может человек запечатлеть Камчатку абы как, волей или неволей он стремится выразить её как настоящий профессионал, по максимуму, иначе ты просто не будешь соответствовать этой красоте.

Да, время теперь другое. Изменившееся время сильно повлияло на творчество и его техническое оснащение. Писателю, скажем, неважно - пишет он маркером, авторучкой или на компьютере. А телевизионщику, киношнику важно, на чём он работает, он напрямую зависит от техники. Она изменилась с одной стороны в лучшую сторону, а с другой стороны, она в угоду прогрессу и современным требованиям, высокому темпу жизни стала более простой и доступной. Если раньше оператор - это была уникальная профессия, человек должен был работать с плёнкой, знать ее физико-химические свойства, свойства проявочных растворов, знать свет, камеру, постановку кадров.Теперь же всё значительно упростилось: на камере работает автомат, а  съёмку можно обработать в компьютере.  Удивительно, что при всём при этом мастера в телевидении и в операторском искусстве ещё остаются».

Валерий был автором множества интересных передач Камчатского телевидения. Он сам вёл программы о людях и их судьбах, о необычайно извилистой истории края. Тембр его спокойного голоса становился достоянием быта камчатских семей, стоило только включить телевизор. Его работы были отмечены наградами престижных профессиональных конкурсов и фестивалей. А в 2003 году Валерий Горбиков стал обладателем высшей российской награды в области телевидения «ТЭФИ».

 С Ирой Горбиковой нас связала тёплая женская дружба. Я  всегда удивлялась удивительному качеству её характера – кротости.

Не такой уж простой был характер у Валеры, её мужа и единственного суженого. А творчество, в которое он был погружён со студенческих лет, полностью отрывало его от семьи, от детей, от дома. Хрупкая Ира несла на своих плечах всё, что только можно было представить. И при всех тяготах и неурядицах Ира стояла в своём ряду как талантливый журналист. Несколько десятилетий она возглавляла отдел писем в областной газете. Более мягкого на вид начальника и представить себе невозможно: мягкий тембр голоса, никаких приказаний, а только просьбы к сотрудникам отдела и коллегам… Но руку Ира имела очень твёрдую. Огромный поток писем, который в те годы шёл через областную газету, открывал кладезь для профессионального журналиста. Ира находила в этом эпистолярном и бурном потоке темы для очерков, публицистических выступлений. Многие её герои становились потом предметом её личной заботы, опеки. Она спешила после работы то к какому-то ветерану войны, то к инвалиду, у которого скончалась жена… Я бы, наверное, многого не знала из журналистской биографии Иры, не любящей о себе рассказывать, если бы не наше соседство домами и не наши старшие дети, Наташа и Максим. Порой случалось приходить на выручку подруге, оставшейся до полуночи в редакции.

А ещё Ира с первых студенческих дней любила Валеру. И для неё неожиданная кончина Валеры в 65 лет стала сокрушительным ударом. Зрение, слабевшее с годами, едва не покинуло её. Но к тому времени она успела завершить книгу о камчатских авиаторах, прокладывавших воздушные пути на Камчатке. Книга с прекрасными иллюстрациями, в богатом издании моментально разошлась по стране. Мне она не досталась. Но я не жалею об этом. Тихая гордость не покидает меня, когда я вспоминаю о Валере и Ире Горбиковых. И мне не надо много рассказывать о своём журналистском пути, о пути Володи Овчинникова. Нам всем невероятно повезло – со временем, в котором мы становились на журналистское крыло, с Московским университетом, с Камчаткой.

Валентина КОСОВА-ЛИТВИНЕНКО

/февраль 2010/

Мы с Юрой скромные труженики СМИ краевого масштаба. Мы гордились своими успехами, но особенно радовались успехам своих однокурсников.

Помню, как-то в «Международной панораме» выступали наши журналисты, работающие в США. Все такие маститые, а среди них самый молодой и такой красивый  наш Виталик Ганн. То, что он говорил было значимо не меньше, чем слова более опытных.

Запомнилась пресс-конференция в Дели  нашего тогдашнего руководителя страны, а в первом ряду сидел Володя Байдашин.

Такая гордость и радость была в душе, когда видела своих однокурсников!

Недавно включила поздно вечером телевизор, там по каналу  «Домашний», наверное, специально для таких, как я, показывают в такое время какой-нибудь добрый советский фильм, включила, а там во весь экран крупным планом Ганечка  Котожеков. Фильм про войну, я вспомнила, как он рассказывал об этой своей экранной работе, я увидела его, и слезы градом полились из глаз. Вот такая встреча через годы.. А жили мы с ним, по сибирским меркам, - рядом. У нас были общие знакомые, но встретится так и не пришлось.

Абдулла ДАГАНОВ

/февраль 2010/

Учиться на журфаке в первое время мне было нелегко из-за слабого знания русского языка. В шестнадцатой аудитории, где Розенталь, Засурский, Архипов, Западов, Есин и другие читали лекции по своим предметам, я сначала подумал, что лучше внимательно слушать их, но потом, когда через пару дней по их лекции надо было выступить на семинарском занятии, понял, что так дело не пойдет. Совсем иным оказался учебный процесс на факультете журналистики МГУ по сравнению с филологическим факультетом Дагестанского госуниверситета. Там преподаватели вдалбливали в головы студентов содержание определенной лекции - и то они не осваивали. Я бы сказал, все это от невнимательности студентов, слабости их знаний. А на журфаке профессор прочитал лекцию и, как обычно, в конце спрашивал: "Есть вопросы?" Тут я решил: буду, как и другие студенты, конспектировать прочитанное. Так постепенно я вошел в колею учебы.

Ребята, с которыми я должен был тянуть "борозду на пахоте", оказались очень грамотными, много знающими, озорными - совсем другой характер. Вначале я даже ни с кем не познакомился. А чрезмерно добрые и любознательные Володя Мисюченко, Володя Байдашин и другие сами стали интересоваться мною, Дагестаном. Когда я выступал на семинарских занятиях, над моим явно выраженным акцентом, раздражая меня, некоторые смеялись. Честно говоря, это задевало и возбуждало во мне желание учиться еще лучше, успевать и за своей речью следить.

Факультет открыл мне глаза на широкую ниву журналистской деятельности. С третьего курса я начал также посещать семинарские занятия по поэзии в Литературном институте. Помог мне в этом Владимир Александрович Архипов, который и там преподавал.

После окончания  журфака я вернулся в Дагестан.

Оказывается, для меня заранее была приготовлена работа: заместитель заведующего отделом литературы и искусства в республиканской аварской газете "Красное знамя".

Из редакции республиканской аварской газеты я ушел в Союз писателей на должность консультанта аварской литературы. В 1973 году появилось желание учиться на двухгодичных высших литературных курсах Союза писателей СССР при Литературном институте имени А.М. Горького, хотя с высшим образованием туда не принимали, но я тайком к документам приложил диплом окончания педучилища. Этот шаг к новой учебе я сделал ради дополнительного развития своего литературного кругозора. Мы все знаем, что в этом отношении Москва играет очень большую роль и много дает.

Потом я работал собственным корреспондентом прессы Дагестана на нефтяных промыслах Южно-Сухокумска и отгонного животноводства Кочубейской зоны. С 1985 года редактор аварского выпуска литературно-художественного журнала "Дружба", а с 1994 года главный редактор республиканских национальных литературных журналов "Литературный Дагестан", издающийся на шести языках и детских журналов "Соколенок" – на восьми языках. Член Союза журналистов СССР с 1969 года, и член Союза писателей  СССР с 1970 года.

За большой вклад в развитие многонациональной дагестанской и российской литературы в 1997 году мне присвоено почетное звание Народный поэт Дагестана, в 2004 – награжден орденом "Дружбы", а в 2007 году как автор поэмы "Сталинград" я стал лауреатом Всероссийской литературной премии "Сталинград". Имею много других медалей, почетных знаков и поощрений.  

Поэзию и журналистику теперь я совмещаю вместе. Вышли из печати около сорока книг поэзии, прозы, очерков и публицистики. В одно время входил в совет публицистов Союза писателей СССР. Трудностей в работе и в жизни, разумеется, много, но я же после учебы на факультете журналистики вернулся в Дагестан очень серьезно подкованным. Главное работать без устали,  не замечая трудностей.

Когда учился в МГУ, у меня уже была семья. Родители женили меня рано, и первая дочь родилась 1963 году. Я их оставлял в родном ауле Гочоб. Потом после учебы появились другие дети. Их у меня четверо, два сына, две дочери, и еще восемь внуков и внучек. Старшая дочь Айшат –  учительница русского языка и литературы, сыновья Айдемир – журналист, Зияудин – художник, а младшая дочь Хабсат – врач.

Юрий РЕШЕТНИК

/март 2010, март 2012/

Мне не удалось стать известным журналистом или писателем, я не достиг высот в журналистике. Два сборника, сотни полторы публикаций, выступлений на телевидении и по радио – это так, по мелочам. Но я считаю жизнь удавшейся, потому что, несмотря на довольно извилистый путь, каким я по ней шел, крайне неласковый прием в первой газете, я всегда оставался в журналистике: и работая в республиканской газете, и служа в МВД Узбекистана, и учась в Академии МВД СССР, и служа в различных подразделениях МВД СССР, РСФСР и РФ.

И в своей довольно скромной и непродолжительной профессиональной журналистской деятельности в Средней Азии мне посчастливилось встретить людей просто необыкновенных.

Первым из них был повар из города Касансая на севере Наманганской области Икрам-усто, который прославился тем, что расшифровал из древней легенды о завоевателе Индии Бабуре, рецепт чудодейственного блюда. Якобы Бабур был отравлен смертельным ядом. Но его спас от смерти узбек из Маргилана, который приготовил для него без воды и огня блюдо чрезвычайной силы. Потом ученые установили, что Икрам-усто - третий мастер, который сумел приготовить это блюдо. А из-за того повара, что был вторым, по сведению историков, в средине XVI века несколько месяцев шла настоящая война между хивинским ханом и бухарским эмиром. Было моему герою около 50, но его трудовой стаж приближался к сорока годам, так как самостоятельно готовить он начал с девяти лет, а уже в 14 лет он фактически был шеф-поваром  районного ресторана. Освоив в совершенстве национальную, а также среднеазиатскую, кавказскую, арабскую и персидскую кухню, он начал собирать рецепты приготовления кушаний, сначала народов Советского Союза, потом и других  стран мира. Он умел готовить более двух с половиной  тысяч блюд стран, считай, всех континентов. В 1950-60-е годы каждый раз, когда в одну из трех областей Ферганской долины приезжали иностранные делегации, за Икрамом-усто присылали автомашину, и не было случая, чтобы ему не удалось поразить иностранцев приготовлением их же национальных блюд.

Когда я напечатал об этом в «Наманганской правде» довольно приличный материал (потом он был целиком перепечатан во всесоюзном журнале «Общественное питание»), Икрам-усто пригласил в гости и пообещал приготовить то самое легендарное блюдо. Правда,  попросил  предупредить заранее за несколько дней и взять с собой нескольких друзей. Приехали мы вчетвером, и, когда Икрам-усто поставил на стол шесть бутылок коньяка и на небольшой тарелочке кушанье, напоминающее по внешнему виду мясо в желе, один из товарищей не выдержал: «И это все!» - «А больше нельзя, иначе организм не выдержит,  тело лопнет от притока энергии».

И  правда, когда мы встали из-за стола, попробовав что-то необыкновенно вкусное с непередаваемым  ароматом, было  чувство необыкновенной легкости, эйфории,  больше  напоминающее чувство  полета. И главное мы были абсолютно трезвые, так что один из моих товарищей, взглянув на приличную батарею пустых бутылок, воскликнул: «Что такое?! Пили, пили и ни в одном глазу!».

Я узнал позже: это блюдо называлось «саджап санда». Рецепт  его приготовления был даже напечатан в книге «Узбекская кухня». Но никто никогда не смог приготовить блюдо, от которого было бы чувство полета.

Работая в республиканской газете «На посту», я написал зарисовку о старшем опере уголовного розыска Янгиюльского горотдела внутренних дел младшем лейтенанте Рустаме Абдуллаеве. Приехав на место происшествия, откуда увезли двух человек с тяжелыми ножевыми ранениями, он за ночь не только сумел по приметам со слов единственной свидетельницы установить и задержать преступника, но и организовать сбор жителей улицы, где проживали раненые, в больницу и сдачу ими крови для спасения одного из раненых, имевшего редкую группу. Тогда в шутку я пообещал Рустаму, что буду много писать о нем, пока не сделаю генералом. И, надо такому случиться, - обещание свое сдержал.

Абдуллаев, «сыщик от бога», не только раскрывал любые преступления, но оказался великолепным организатором и сделал неплохую карьеру. Когда его назначили заместителем начальника Бухарского УВД по уголовно-исполнительной системе, он очень удивил всех, попросив познакомить его с нераскрытыми преступлениями прошлых лет по городу Бухаре. «Семья моя оставалась в Ташкентской области, – рассказывал позже Рустам, - и я за несколько вечеров просмотрел эти дела. Принесли 27 «висяков», а через неделю их осталось девять. Остальные я просто внимательно и не спеша перечитал».

Так, по одному убийству единственную свидетельницу, молодую девушку, следователь и три оперативных работника так «замордовали» допросами, что она несколько раз меняла описания внешности убийцы. Сначала он был стройный высокий с пышной шевелюрой черных волос. Потом волосы стали рыжими. Потом коротко стрижеными. Потом стал он среднего роста. Потом начал даже прихрамывать. А на последнем допросе девушка, окончательно запутавшись, вообще не смогла припомнить внешность подозреваемого.

Рустам, ознакомившись с делом, велел следователю вызвать свидетельницу и отвести ее в ателье мод. Там, следуя инструкциям Абдуллаева, сыщики попросили мастеров со слов девушки нарисовать женский наряд. Полученный рисунок показали трем признанным городским модницам. Две из них сразу же заявили, что так одета была некая Райка, которая приезжала летом из Самарканда, где училась в университете. Более того, одна вспомнила, что видела ее с «очень интересным мужчиной». Выявить и задержать спутника Райки было уже делом техники. И все потому, что в первом протоколе допроса свидетельницы Рустам Абдуллаев обратил внимание на фразу: «там с ним была очень модно одетая девушка».

За эти годы я несколько раз встречался с Абдуллаевым, написал и напечатал о нем два рассказа и два очерка. Последняя наша встреча была в Фергане осенью 1989 года. Накануне, летом, произошли так называемые «Ферганские события», появилась одна из первых горячих точек в стране. Причем, начались беспорядки в городе Комсомолабаде, когда в в смертельной схватке сошлись две с половиной тысячи узбеков и полторы тысячи турок-месхетинцев. Руководители ферганской милиции растерялись, появились первые раненые, начались погромы на рынке. И в этот момент из соседней Андижанской области подъехал начальник УВД полковник Абдуллаев. Вывел из автобуса около трех десятков молодых крепких ребят, построил их клином, сам встал во главе и они, безоружные, кинулись в дерущуюся толпу. Трижды они прошли через эту толпу, разнимая и задерживая нарушителей. И после этого волнения в городе прекратилось. Рустам Абдуллаев первый в Советском Союзе на свой страх и риск создал в милиции «взводбыстрого реагирования», куда подобрал 26 физически развитых милиционеров и всвободное от службы время учил их основам рукопашного боя. Именно этот взвод и остановил массовые беспорядки в Комсомолабаде.

Рустам Абдуллаев был единственный из руководства МВД Узбекистана, кого с положительной стороны отметил министр МВД СССР, он стал начальником Ферганского УВД. Когда мы встретились в Фергане, Рустам посетовал, мол, общесоюзный министр пообещал ему генерала, а республиканский министр отказался писать представление, «всех, мол, наказали, а ты хочешь, чтобы тебя поощрили?». «Не расстраивайся, заставим его», - пообещал я, плохо представляя себе, как это сделать. Помог счастливый случай. Зашел к нам писатель Аркадий Адамов перед тем, как идти на прием к министру В.В. Бакатину. Я рассказал ему про Абдуллаева и попросил напомнить министру о его обещании. Дня через три звонит Рустам и рассказывает, что глава узбекского МВД был в бешенстве, но представление написал. Свою карьеру генерал-майор милиции Абдуллаев закончил в должности заместителя министра внутренних дел Узбекистана.

Что касается успехов однокурсников, то одним из немногих достоинств, которыми я могу гордиться и хвалиться, является полное и абсолютное отсутствие зависти к кому бы то ни было. И это, поверьте, делает мою жизнь значительно счастливей и позволяет мне вполне искренне радоваться достижениями своих друзей. Объем наших воспоминаний не позволяет перечислить все их успехи, но я всегда с интересом и гордостью читал в «Правде» корреспонденции Пети Студеникина из Афганистана, Володи Байдашина и Виталия Гана из Америки. Многие годы телевидение у меня ассоциировалось с нашими красавицами, вечно молодыми Аленой Желваковой и Кирулей Прошутинской,  а  радио - с такими близкими и родными голосами Жени Грачева и Люды Семиной.

Аркадий КУДРЯ

/май 2010/

НАШИ  ПРАВДИСТЫ

Наш курс не был беден талантами. Вспоминаю двоих – Петра Студеникина и Виталия Гана. Оба они, один раньше, другой позже, стали сотрудниками самой главной в то время газеты страны – «Правды» и весьма успешно в ней работали. Петр Студеникин

Если не ошибаюсь, Студеникин после окончания университета «бросил якорь» в «Красной звезде».  Материалы Петра я начал регулярно читать в «Правде», когда после работы на Севере вернулся в Москву. Особенно поразил меня его очерк, названный «Клятва Хлебниковых». Недавно я разыскал его в подшивке газеты, и помог в этих поисках нынешний кадровик «Правды», любезно сообщивший, что Петр Алексеевич Студеникин пришел в «Правду» в начале февраля 1974 года – переводом из «Красной звезды». И в том же месяце, 23-го числа, в день Советской Армии и Военно-Морского флота, на последней полосе газеты была опубликована «Клятва Хлебниковых», подписанная «капитан П.Студеникин (спец. корр. “Правды”)». Выражаясь жаргонным языком газетчиков, это был «гвоздь». Но по силе и проникновенности выраженного в нем патриотического чувства творение нашего сокурсника достойно называться древним русским определением высокого жанра – «Слово», и оно - о любви  к родине.

Это рассказ о многодетной семье Хлебниковых, хлеборобов и воинов, чье родовое гнездо было где-то в сельских глубинах Чувашии. Семеро братьев Хлебниковых защищали отечество в годы гражданской войны и иностранной интервенции. Один из них, Василий, по поручению отца, Романа Семеновича, уходя на фронт, написал священный обет хранить независимость родины и оберегать ее с оружием в руках. Василий сражался с басмачами в Средней Азии, его братья – на других фронтах. Трое из них домой не вернулись. В 40-м году объявился новый враг – фашизм, и брат Василия, Степан Хлебников, дополнил семейную клятву: «Верю, призовет нас Родина, пойдем мы все в новые бои. Били Хлебниковы белогвардейцев, били разных интервентов, били японцев, побьем и фашистов. Землю свою, Родину свою, счастье свое, завоеванное на полях сражений и в упорном труде, на поругание врагу не отдадим. Клянемся!»

После победной для России войны с фашизмом новый обет продолжать дело отцов по защите родины дали четырнадцать молодых представителей семьи Хлебниковых - курсанты военных училищ, моряк, авиатор, пограничник… Их род разошелся по русской земле – теперь живут Хлебниковы и на Урале, и в Сибири, и в Средней России…И по-прежнему есть нечто общее, что цементирует, объединяет их – верность когда-то написанной клятве. 

Этот очерк коллеги по журналистскому цеху произвел на меня сильное впечатление. С тех пор я стал внимательно отслеживать каждое новое появление Петра Студеникина на страницах «Правды». Его талант  репортера особенно ярко раскрылся в корреспонденциях о войне в Афганистане. Поначалу чувствовалось, что автор кое-что не договаривает, что он скован жесткими цензурными  рамками, но постепенно, с каждым новым годом этой войны, цензурные оковы слабели. Отправляемые в родные края транспорты с убитыми и тяжело ранеными солдатами и офицерами, боль и горе их родных побуждали власти говорить о ранее замалчиваемой войне более открыто.

Военный корреспондент  Петр Студеникин писал об  опасной работе водителей-механиков, кто вел караваны с грузами и солдат на броне своих машин через перевал Саланг и дальше – к Кабулу, к Кандагару… Писал о десантниках, саперах, военных летчиках, служащих медсанбатов – врачах и медсестрах. Он наблюдал лично, слышал от других такое, что застревает в памяти навсегда. Молоденькая медсестра рассказывала: «Жалко ребят. Первое время плакала. Думала, не выдержу, уеду домой. Но на кого их бросишь?... Придешь после операции, а мальчик тебе говорит: «Вот вернусь домой, дадут снова машину, и опять тайга за окном…» А у него ног уже нет! Найдешь закуток, наплачешься, но возвращаешься в палатку с улыбкой: «Веселее, мальчики…»

Рассказ об офицере-десантнике, участнике боев за перевал Саланг и «первом коменданте Саланга» Леониде Хабарове Петр начал с «лирического отступления» - о том, что познакомился с ним двенадцать лет назад, когда вместе прыгали с парашютом на горы, а потом отмеривали сотни километров по пустыне. Новая встреча со старым знакомым была назначена в районе Саланга, но не состоялась. Воина-десантника перебросили в другой район, на ликвидацию банды. Группа его разведчиков угодила в засаду. Выручая их, Хабаров был тяжело ранен. Особенно пострадали правое плечо и вся  рука. Два года он провел в госпиталях – в Кабуле, в Ташкенте, в московских клиниках. Перенес десять сложнейших операций. В одном из госпиталей его навещал с друзьями десантника  военный корреспондента Студеникин. Руку Хабарову нейрохирурги все же спасли, «вернули в строй», а с ней и офицера. Концовка очерка такова: «Недавно Л.Хабарова – теперь уже подполковника – провожали мы с дочкой к новому месту службы. Он взял ручку, вложил ее в правую руку и написал на простом листе из блокнота: “Иришке-малышке. Я снова в строю, чтобы ты росла счастливой. 27.06.1984. Л.Хабаров”. Это самый дорогой для нас автограф».

Не скажу, что в годы учебы нас с Петром связывала дружба. Но и отношения были неплохими. Пару раз встречались на общих сходках выпускников нашего курса. Помнится, что-то рассказывал ему про свою работу на Севере. Он слушал с интересом. И вот где-то в середине 80-х годов я по телефону разыскал Петра в редакции «Правды», сказал, что хотел бы встретиться. Он поддержал. Согласовали время и место. Около трех часов сидели в ресторане. Теперь больше говорил Петр, рассказывал об афганской войне, о том, что попасть в репортажи не могло. У него накопилось много горечи в сердце. С особым возмущением рассказывал, как  навещал в ташкентском госпитале лежавшего там друга, раненого офицера, - возможно, речь шла как раз о Леониде Хабарове. И как поразила его скученность и антисанитария в этом медицинском заведении. Такого ли заслуживали люди, жертвовавшие жизнью ради «интернационального долга»? Но было в его рассказах и другое.  О том, что именно в военных условиях люди раскрывают себя как-то по-особому и сразу видно, кто чего стоит. И военная дружба – это тоже очень крепко и надолго.

Рассказал  Петр и о нелепых цензурных запретах  в первые годы  афганской войны. Запрещалось даже писать о том, как действовали в этой стране советские воины. Все приписывалось доблестным афганским солдатам. «Афганских героев моих первых репортажей, - с усмешкой говорил Петр, - на самом деле звали Иван, Василий или Николай. И представь, как я выглядел в их глазах, когда они читали навязанный мне бред. На эту тему мой коллега Витя Верстаков сочинил забавные вирши».

 Упомянутые вирши «О советской печати» военного корреспондента «Правды» и автора стихов и песен об афганской войне Виктора Верстакова звучат так:

                                                    Дрожит душман в Пули-Хурми

                                                    и около Герата.

                                                    Его крушат, черт побери,

                                                    афганские солдаты.

                                                     И в Кандагаре, и в Гази,

                                                    И в Балхе, и в Кабуле

                                                    Войска афганские – одни –

                                                    Ну так и прут под пули.

                                                     Их невозможно удержать,

                                                    они нас защищают,

                                                    о чем советская печать

                                                    стыдливо сообщает.

                                                     Ведь контингент наш очень мал,

                                                    навряд ли больше взвода,

                                                    границу перешел и встал,

                                                    любуется природой...

У этой песни есть и продолжение, еще несколько куплетов, выдержанных в той же иронической манере. Но об афганской войне Верстаков больше писал иное, как песня, навеянная репортажем его друга и коллеги Петра, и эту песню он посвятил Студеникину. В ней рассказывается об афганской девочке Нафтуле, мать которой убили душманы. Саму же осиротевшую девочку взяли под свою опеку освободившие кишлак советские солдаты.

Последний репортаж из Афганистана специального корреспондента «Правды» полковника Студеникина был опубликован в газете 12 августа 1988 года, и в нем рассказывалось о тяжелейшем марше, который он совершил с механизированной колонной из Кандагара, когда наши  части начали покидать Афганистан. О том, что жара тогда достигала 56° в тени и «ребят» приходилось спасать от тепловых ударов. О наших воинах он писал: «Нет, не фанатики, далекие от размышлений о том, как в их личной судьбе переплелись высокие идеалы и ошибки в политике, благие намерения и жестокость реальностей… Это люди высокого солдатского долга. Они выполнили его до конца, и совесть их чиста».

Прощальный репортаж Петра был опубликован в газете 13 декабря того же года, и он прислал его из армянских городов Ленинакана и Спитака, где произошло страшное землетрясение. Новые горячие точки Петр посещал теперь как корреспондент журнала внутренних войск МВД СССР «На боевом посту». В этом журнале он возглавил отдел очерка и публицистики.

Военные репортажи Студеникина из Афганистана вошли в несколько книг: «Дорога в Кабул», сборник «По горячей земле», вышедший в 1986 году. В этом сборнике можно прочесть свидетельства об афганской войне и других военных корреспондентов – Виктора Верстакова, Александра Проханова, Николая Иванова… Но я бы все же особо выделил написанное Петром Студеникиным.

В 1990 году вышла еще одна книга, на обложке которой стоит имя нашего однокурсника. Она называется «Запах гари и горя» и имеет подзаголовок «Фергана. Тревожный июнь 1989-го», и написал ее Петр совместно с сотрудником газеты «Ферганская правда» Максом Лурье. Она посвящена прокатившимся в это время по городам и поселкам Ферганской долины массовым столкновениям узбеков и таджиков с  турками-месхетинцами, выселенными в этот регион в 1944 году. В ходе погромов было убито около 60 человек, сотни госпитализированы, сожжены дома, автомашины, автобусы, разгромлены административные здания. Наводить порядок пришлось внутренним войскам МВД СССР.

Авторы книги «Запах гари и горя» приводят факты о том, что одними турками  дело в Узбекистане не ограничивалось. Еще в декабре 1988 года на многотысячном митинге в Ташкенте были подняты транспаранты с лозунгами: «Русские, уезжайте в свою Россию, а крымские татары сами уберутся в Крым!». А в феврале следующего года в Ташкенте произошли избиения пассажиров общественного транспорта под крики и улюлюканье: «Русских зарежем!» Кому-то, видимо, было очень выгодно раздувать здесь межнациональную рознь.

В заключительных строках книги можно прочесть горькую констатацию: «Огонь раздора зажжен не только в Узбекистане и Закавказье. Страшно, однако, то, что на погашение этих пожаров бросают армию, а потом ее же во всем и пытаются обвинить».

На исходе 80-х к распаду страны вели не только экономические беды, но и непомерные амбиции честолюбивых политиков. В совокупности все это расшатывало скрепы межнациональной дружбы, и Петр Студеникин, оказавшийся в силу своей профессии в горячее время на горячем месте, был отнюдь не бесстрастным хроникером трагических событий.

/Из письма Ю. Решетника от 23 марта 2012 г.: «Среди многочисленной когорты журналистов, освещавших события в Фергане и аккредитованных у меня во Временном пресс-центре МВД СССР, Петя был, наверное, единственным  настоящим фронтовым корреспондентом. И хотя он уже ушел из «Правды», где проработал много лет, тем не менее, был довольно популярной личностью. Ведь его репортажами из Афганистана зачитывалась всястрана. Теперь он представлял журнал внутренних войск МВД СССР. Небольшого роста, стройный, стремительный, туго затянутый в портупею, в полковничьей полевой форме, он излучал такую силу и уверенность, что сразу как-то само собой прекратились ежечасные стычки, споры, истерики некоторых чрезмерно амбициозныхжурналистов. Но не только его помощь и советы помогли мне в тот очень трудный для Пресс-центра момент. Фактически Петя спас мне - и еще многим - жизнь.

Выехали мы с ним и еще одним старшим офицером из Главного управления внутренних войск МВД СССР в город Коканд, где тогда обострилась обстановка. Подъехали на одну из боковых улиц, перекрытую примерно двумя десятками солдат. Все вооружены с полным снаряжением, и с ними молодой лейтенант. Улица тихая, совершенно безлюдная, только где-то в центре слышна стрельба, крики, изредка ухают взрывы. И вдруг впереди метров за двести из-за поворота с шумом вывалилась толпа, целиком запрудила улицу и поплыла на нас.

Потом, когда специалисты изучили феномен толпы в Средней Азии и на Кавказе, большинство из них пришли к неутешительному выводу, что ее практически невозможно остановить, т. к. нельзя применить ни силу, ни спецсредства, ни тем более оружие. Численность ее колеблется от полутора до четырех тысяч. И состоит она в основном из женщин, стариков и детей, которых собирают подряд изо всех домов боевики и гонят впереди себя. Причем, боевиков как таковых бывает немного: десяток, полтора - и прячутся они обычно посреди хвоста толпы, а всю грязную и неблагодарную работу делают наемники - молодые ребята, которым в той же Фергане, по нашей информации, ежедневно платили по 50-100 рублей.

Такая, вот, толпа и двигалась на нас. Наверное,  впервые тогда я по-настоящему испугался. Причем, чувство было странное: страх не за себя (об этом не думалось), страх наводили именно ожидание неотвратимо надвигавшегося и невозможность предотвратить это. Нельзя было никуда ни убежать (что ж так позорится перед молодыми солдатами), ни спрятаться. Среднеазиатские улицы в старых городах состоят из задних глухих стен домов, железных калиток и ворот и глиняных примерно в два с половиной метра заборов (дувалов). Присмотрелся к солдатам -  и еще страшнее стало: зеленые, необстрелянные мальчишки, стоят кто бледные, кто, наоборот, румянцем во все щеки полыхают, всех дрожь пробирает.

И тут перед строем вышел Студеникин. Бодренько так, с матерком, быстро выровнял строй, приказал приготовить автоматы к стрельбе одиночными в воздух и ждать команды. Толпа приближается, напряжение возрастает, а Петя спокойно, как-то даже весело расхаживает впереди строя, разговаривает с солдатами. Почему-то в толпе тоже затихло и еще слышней стал зычный голос Петра: «Не стрелять. Без команды не стрелять. Держать строй, ждать команду. Будем стрелять по команде, когда приблизятся на десять метров.» А сам тихо повторил несколько раз солдатам:«Всем взять на предохранитель» .

Кажется, напряжение стало физически ощутимым. Толпа приближалась и приближалась: пятьдесят метров, тридцать метров, двадцать метров, пятнадцать, десять - и все-таки остановилась. Вышли вперед несколько стариков, наш спутник с Главного управления начал с ними переговоры, напряжение спало»./

 Виталий Ган

Виталия я запомнил с первого студенческого лета, которое прошло на целине. Там он показал себя не только как трудяга, не очень умелый, как и большинство из нас, но старательный. Но зато в беге соперничать с ним было трудно, и недаром, когда в  конце лета была проведена эстафета между любителями спорта из нашего отряда и совхозными парнями, Виталий выступил блестяще – на горе местным парням. После ее окончания один из них в сердцах сказал своим приятелям в адрес Гана: «Если бы не этот долговязый, мы бы пришли первыми».

На занятия в университете Виталий приезжал с огромной сумкой – наши остряки окрестили ее «шкафом». В ней, наряду с тетрадями и учебниками, лежали и спортивные принадлежности. К тому времени мы знали, что посещение лекций Виталий совмещает с регулярными тренировками под руководством знаменитого бегуна, олимпийского чемпиона Владимира Куца.

Помню летний месяц, проведенный в лесном массиве Калининской области на военных сборах. С Виталием мы жили тогда в одной просторной палатке. Почти в любую свободную минуту его можно было видеть с английской либо американской книжкой в руках. Как правило, это были популярные остросюжетные романы, само собой, на языке оригинала. На шутливые замечания, не пора ли от них отдохнуть, Виталий так же шутливо отвечал, что они помогают ему затачивать зубы – к предстоящим идеологическим схваткам: он уже тогда готовил себя к работе журналиста-международника, конкретно – американиста. И делал это столь же целеустремленно, как занимался, тренируя организм, бегом. После окончания  учебы он был принят на работу в радиокомитет, а потом перешел в американский отдел ТАСС, где обосновался надолго. 

 Когда в 1980 году я был направлен американской редакцией АПН на трехмесячную стажировку в Вашингтон, я помнил, что там работает, и уже не один год, заматеревший в идеологических схватках Ган, и рассчитывал, что, если он меня не забыл, то может дать несколько полезных советов. Первая наша встреча состоялась вскоре после приезда, в тесных коридорах старого здания советского посольства на 14-й улице. К тому времени Виталий проработал в американских бюро ТАСС, сначала в Нью-Йорке, потом – в Вашингтоне, порядка десяти лет. Встреча получилась простой и сердечной. Виталий посетовал, что работы очень много, загруженность огромная, а московское начальство теперь требует присылать обзоры не только прессы, но и  важнейших телевизионных новостей и передач. «Так я могу исписаться», -  уныло заметил он. Мне надо было оставить в посольстве письма для  отправки на родину, и я спросил Виталия, где находится эта священная тумба, на которую положено класть письма. Он показал и, обратив внимание, что мои конверты старательно заклеены, с усмешкой заметил: «Я  свои письма не заклеиваю. Зачем обременять людей лишней работой? Кому положено, все равно прочитают». Замечание было дельным, человеколюбивым, и в дальнейшем я этим советом не пренебрегал.

Потом была теплая встреча 8 марта на квартире Виталия и Майи. В майские праздники встречались на банкетах – уже в новом здании нашего посольства. За праздничным шампанским Виталий сказал мне: «Помнишь, ты как-то сманил нас посетить выставку картин Фалька. После той выставки у нас с Майей все и закрутилось». Я припомнил, - действительно,  был по моей инициативе коллективный поход (собралось человек десять) в выставочный зал на Беговой улице, где после долгих лет забвения открыли выставку Роберта Фалька. Так большой мастер живописи способствовал сближению сердец.

Прошло несколько лет, и после возвращения в Москву Виталий был принят в штат «Правды», в отдел международной жизни. Тот же кадровик, к которому я обращался по поводу работы в газете Студеникина, сообщил мне, что Ган начал работать в «Правде» в феврале 1984.

Думаю, что Виталий был рад таким переменам в своей жизни. Все же работа в ТАСС, как и в АПН, имела свои негативные стороны: недаром почти всё, что писали журналисты этих авторитетных агентств, именовалось в обиходе «кладбищем неизвестного журналиста». А «Правда», помимо высокого престижа, давала выход на многомиллионную  аудиторию. И вскоре комментарии Виталия Гана начинают регулярно появляться на страницах главной газеты страны. Время тогда было непростое, разгар «холодной войны», отмеченной, в частности, и бойкотом американцами вкупе с их союзниками московской Олимпиады и ответным бойкотом Москвой с союзными странами сообща очередной Олимпиады в США. Американское  руководство наращивало программу подготовки к  «звездным войнам», вынашивало планы нанесения по СССР первого ядерного удара. Игнорировать эти угрозы не следовало. И потому, комментируя военные учения в штате Южная Дакота в 1984 году, Виталий Ганн писал, что по существу они представляют собой репетицию ядерной войны против СССР.

Права человека в Советском Союзе были одной из таких тем, которую американская пропаганда особенно любила выдвигать против нас как обвинение советской власти. Но так ли уж безгрешен в этом плане был наш заботливый заокеанский наставник?  Если уж вы так озабочены соблюдением прав человека в СССР, то стоит напомнить общественности, что борец за права индейцев Леонард Пелтиер приговорен у себя на родине к двум пожизненным срокам. И что более трети негритянского населения Соединенных Штатов проживает за чертой бедности. И о положении американских женщин, которые, несмотря на многолетние усилия, не могли добиться равных прав с мужчинами – и в области оплаты труда, и в доступности для них тех или иных видов трудовой деятельности. Обо всем этом писал корреспондент «Правды» в Вашингтоне Виталий Ган.

Американское направление ввиду его особой значимости считалось в советской печати ведущим. Политику США и советско-американские отношения комментировали в «Правде» и Юрий Жуков, и Всеволод Овчинников, и Сергей Вишневский, и Владимир Большаков, и Геннадий Васильев, и Томас Колесниченко… Но голос Виталия Гана среди них не затерялся. Он умел писать коротко, ясно, остро.

В ноябре 1985 года в «Правде» был опубликован первый материал нового собственного корреспондента газеты в Вашингтоне. На этом посту Виталий сменил известного международника Геннадия Васильева. Через пару месяцев  на страницах газеты появляется большая статья Гана «Перемены на Потомаке». Он отмечает, что изменилось, а что нет за время его отсутствия в Вашингтоне.  Например, отнюдь не стал слабее антисоветизм, нередко проникающий и на экран, как в фильме «Роки – IV», где бравый американский боксер в исполнении Сильвестра Сталлоне показательно избивает «красного» боксера.

Но постепенно советско-американские отношения стали меняться от конфронтации к сотрудничеству, и инициатором такой подвижки стало новое руководство страны во главе с М.С. Горбачевым. Отражая эти новые политические реалии, менялся и тон журналистских корреспонденций. Борение страстей между американскими законодателями, сторонниками и противниками улучшения отношений с СССР, отразила статья В.Гана «Противостояние». После состоявшейся в декабре 1987 года советско-американской встречи на высшем уровне между Горбачевым и Рейганом прогресс двусторонних отношений был уже очевиден. «Зима пошла на убыль» - так назывался комментарий по итогам встречи, который Ган подготовил совместно с прибывшими в Вашингтон для освещения саммита обозревателями «Правды» Т.Колесниченко и Е.Григорьевым. Понятно, что мощному лобби американского ВПК, делавшему огромные деньги на гонке вооружений, такие политические подвижки были не по нутру, и пять месяцев спустя с его подачи Пентагон выпускает снабженную многими цифрами и диаграммами брошюру «Советская военная угроза». Виталий Ган реагирует на нее комментарием «Бомба “Д“ (дезинформация)».

Потепление двусторонних отношений продолжалось еще более быстрыми темпами после прихода к власти в США в 1989 году нового президента - Джорджа Буша. В это время Виталий Ганн публикует немало материалов о развитии контактов между СССР и США: об успешных гастролях на американской земле Кировского балета, о визите в Конгресс советника Горбачева маршала С.Ф. Ахромеева, о встречах советских и американских парламентариев…  Если прежде наша печать, особенно партийная, как бы сквозь зубы сообщала о технических успехах США, то теперь «Правда» публикует большую статью В.Гана «Эхо триумфа», посвященную 20-летию высадки американских астронавтов на Луну.

Теплотой и юмором отмечен рассказ Виталия о встрече в Вашингтоне с известным американским фельетонистом Артом Бухвальдом, рассказавшим советскому собеседнику о своем нелегком детстве, о том, как, проживая в Париже, он подрядился писать нечто смешное и забавное на злобу дня  в европейском издании крупной американской газеты. Как бы вскользь Бухвальд определил суть своего подхода к журналистике: «Люди относятся к тебе лучше, когда ты улыбаешься».

Три корреспонденции Виталия Гана «Правда» опубликовала с портретами автора, что в газете считалось признанием особых заслуг сотрудника. Своего рода венцом его работы в газете стал большой отчет о беседе с президентом США Дж. Бушем, опубликованный 27 июля 1991 года, накануне приезда Буша в Москву для переговоров с Горбачевым. 

Надо сказать, что Виталий обладал большим личным обаянием, его улыбка была приветливой, располагающей к себе, и эти свойства его натуры, надо думать, немало помогали ему в общении с самыми разными людьми. С такими, например, как подполковник морской пехоты США Оливер Нортон – главный герой нашумевшего в свое время в Америке скандала. Именно Нортон руководил, в обход запрета Конгресса, секретной операцией по продаже оружия Ирану и передаче вырученных денег на помощь никарагуанским контрас - поддерживаемым США борцам против революции. Встреча с Нортоном произошла нечаянно – на торжественной церемонии выпуска студентов университета в Вашингтоне. Среди выпускников были дочь Нортона и сын Гана, что и дало Виталию повод для знакомства и беседы с бравым офицером морской пехоты. Тем более что с Нортона к тому времени были сняты все обвинения в прошлых «грехах», в которые его, без сомнения, вовлекло ЦРУ.    

 В Москву после пятилетнего пребывание в США в ранге собственного корреспондента «Правды» Виталий вернулся осенью 1991 года. Его последняя большая статья в  газете (опубликованная с фото) отмечена размышлениями о настоящем. Он писал, что идет смена эпох. СССР, бросивший США вызов в 1947 году созданием собственной атомной бомбы, уже никому не грозит. Но народ спрашивает: зачем сейчас НАТО, если угрозы противостояния двух миров уже нет? У США много вопросов к нынешнему СССР. Кто ныне лидер – Горбачев или Ельцин? Выживет ли центр на фоне растущих амбиций регионов? Как вести себя с новыми государствами, которые возникают и еще возникнут в процессе распада СССР. И тому подобное. 

В 1992 году материалов Гана в «Правде» уже не было: в марте он вновь вернулся в ТАСС, где приступил к работе в издаваемом агентством журнале «Эхо планеты» и вскоре стал членом редколлегии этого журнала. На встрече с Виталием в 1993 году, когда мы шумно и весело отметили 25-летие нашего выпуска, я спросил его, почему он ушел из «Правды». Он ответил так: «Когда-то мы с Линником договорились, что ни он и ни я не будем работать под началом друг друга». Такой договор можно объяснить двояко: либо между ними была тесная дружба, либо наоборот. Детали я не уточнял. Стоит заметить, что Виктор Линник одновременно с нами заканчивал романо-германское отделение филфака МГУ. В студенческие годы мы были знакомы. Как-то встречались в одной компании, и я убедился, что Линник прекрасно исполняет под гитару английские и американские песни. Если не ошибаюсь, до прихода в «Правду» В.Линник работал в международном отделе ЦК КПСС. В США он прибыл несколько позже Гана – корреспондентом газеты в Нью-Йорке. В Москву они вернулись почти одновременно. Но руководителем отдела «Правды» был определен Виктор Линник, и Ган ушел.

В журнале «Эхо планеты» публицистический талант Гана раскрылся по-новому: он стал писать более раскованно. В беседе Гана с зам. министра труда РФ шла речь об «утечке мозгов» из страны, о масштабах безработицы и чем все эти беды грозят России. Богатые американские впечатления автора (в одном из очерков Ган ссылался на свой «двадцатилетний опыт непосредственного общения с Америкой») получили выход в рассказах об истории цитадели американской администрации - Белого дома, об американских «блошиных рынках», о том, как развита в США торговля политическим влиянием и в чем особенность политического лоббизма. Он писал о популярном актере-комике Билли Косби и о нелегкой жизни служащей одной из парковок в Вашингтоне негритянке Билле Линд, о масштабах пьянства в американской политической элите и об американском миллиардере и политике Россе Перо, мечтающим стать президентом США. Он извлекал из своей памяти все новые и новые сюжеты об американской жизни.

      Как-то, спустя несколько лет, мне попался на глаза очерк Виталия в «Парламентской газете». В нем рассказывалось о встречах автора с американскими президентами и была опубликована  фотография, где приветливо улыбающийся Виталий обменивается рукопожатием с Джорджем Бушем. Я позвонил Виталию, поздравил с интересной публикацией, на что он заметил, что регулярно выступает в этой газете как обозреватель. Немного поговорили. Виталий коснулся своей болезни, о которой я уже был наслышан, посетовал, что квартиру теперь почти не покидает, но по-прежнему работает, пишет журналистские опусы и переводит технические тексты, а сделанное отсылает адресатам электронной почтой. Не без гордости он заметил, что его внук неплохо выступает на соревнования московской молодежи по теннису. Самое горькое припас под конец беседы. «Привожу в порядок архив, готовлюсь к смерти», - как-то очень спокойно, буднично заявил он. «Да неужели нечего нельзя сделать?»  В ответ он лишь иронически хмыкнул. Этот разговор оказался между нами последним.

Как-то я упомянул Виталию, что видел его в фильме «Тайна виллы Грета» - о  политических заговорщиках в Италии, членах закрытой ложи. Виталий сыграл в нем эпизодическую роль прогрессивного итальянского журналиста. К своему кинематографическому опыту Ган, похоже, относился скептически и смущенно ответил, что к созданию фильма оказался причастен один из его друзей и уговорил сняться. Не так давно этот фильм вновь демонстрировался по одному из телевизионных каналов, и я приник к экрану, чтобы не упустить те два-три момента, когда Виталий появляется в кадре, – высокий, в расцвете сил, с тонкой и умной усмешкой на губах.  Хорошо, что есть этот фильм и в нем видишь Виталия таким, каким он был в жизни и отложился в памяти.

/декабрь 2011-январь 2012/

ТВОРЕЦ ЧУДО-МОТОРА

 Василий Шкондин

Если бы в конце 60-х годов какой-либо дерзкий оракул заявил выпускникам нашего курса, что среди нас скромно затаился человек, которому суждено со временем сделать замечательное техническое изобретение, мы бы, скорее всего, восприняли эти слова как милую и безобидную шутку. Всякое, мол, бывает. И с оракулами тоже.  Быть может, на шутку и ответ был бы шутливый: «Ты, дядя, ошибся адресом, не туда забрел. Здесь все же не МВТУ и не Физтех, а гуманитарный факультет МГУ, и перспективы у нас совсем иные». Однако подобное иногда все же случается, что доказывает судьба Василия Шкондина.  

До поры до времени Василий, вооруженный, как солдат саблей, университетским дипломом, строго следовал в заданном на факультете направлении и даже добился на этом пути несомненных успехов. Что могу засвидетельствовать лично. Примерно через полтора десятка лет после окончания МГУ я встретился с Васей Шкондиным. Встреча прошла на территории издательства «Педагогика», где Василий Васильевич работал заместителем главного редактора и курировал выпуск весьма любопытной серии энциклопедических словарей для школьников старшего возраста. 

Одна из таких книг, «Энциклопедический словарь юного филолога», оказалась в нашей семейной библиотеке. Ее с теплой надписью подарил моей жене составитель сего словаря доктор филологических наук профессор М.В. Панов (они работали в одном институте). К тому времени у нас подрастала дочь. Она уже перешагнула десятилетний рубеж, и мы с помощью всякого рода полезных книг стремились ускорить ее интеллектуальное развитие. Захотелось иметь дома еще несколько словарей, да вот беда – выпущены они были в так называемой «библиотечной серии», а это означало, что весь тираж расходился по библиотекам. Но поскольку в том же томике, к немалому моему удивлению, я нашел имя В.В. Шкондина как одного из членов редакционной коллегии сего издания, то родилась счастливая мысль встретиться с однокурсником и попросить об услуге. Так и состоялось желанное рандеву в отдельном кабинете заместителя главного редактора В.В. Шкондина. Не помню, предложил ли он мне чаю или кофе или чего покрепче (не в этом же, в конце концов, суть), но разговор получился дружеский, и каждый затронул тему уже пройденного жизненного пути. Из рассказа Василия я узнал, что до издательства «Педагогика» он поработал в Институте русского языка имени А.С. Пушкина под  руководством известного  лингвиста Костомарова и даже защитил диссертацию. 

Когда я перешел к цели моего визита, Вася проявил полное понимание проблемы, и домой я возвращался уже с двумя новыми книгами из той же библиотечной серии, за что Васе был глубоко благодарен. 

В следующий раз довелось встретиться не с глазу на глаз, а коллективно, в 1993 году, когда мы собрались, чтобы отметить 25-летие нашего выпуска. На пути от Психодрома к ресторану шедший рядом Гена Угольников рассказывал мне кое-какие новости о бывших однокурсниках и среди прочего упомянул, что Вася Шкондин сделал весьма оригинальное изобретение под названием мотор-колесо. В суть изобретения Гена не вдавался: должно быть, и сам толком не понимал, как это можно решить проблему, над которой десятилетиями тщетно бились лучшие умы в разных странах, а вот Вася сумел и даже получил патент. 

За столом в ресторане мы с Васей оказались соседями. Я не преминул поздравить его с изобретением и попросил растолковать мне, как получилось, что, имея высшее гуманитарное образование, он сделал значительное техническое изобретение. Василий кратко ответил, что техникой он увлекался с юных лет и еще до поступления в университет получил некоторые знания в этой области, а над проблемой мотора-колеса думал долго и упорно, настойчиво искал ее решения, что, в конце концов, и получилось. Разъяснять детали Вася посчитал излишним, догадываясь, что уровень моего образования не позволит мне все это уразуметь. Тем более что за столом постоянно произносились и пились тосты, звучали чьи-то веселые байки, и пережевывать на этом фоне все ту же тему о своем достижении Василий, вероятно, считал неуместным. 

Какое-то время после ресторанного застолья я иногда вспоминал Василия Шкондина и его изобретение и при этом неизменно думал о Васе с симпатией, но и с сочувствием. Немало был наслышан, да и читал в прессе, какие муки испытывают в нашей стране талантливые изобретатели в тщетных попытках внедрить свое интеллектуальное детище в жизнь и получить промышленный эффект. Каюсь, невеселые перипетии нашей стремительно менявшейся в 90-е годы жизни надолго отвлекли мысли от судьбы Васи Шкондина. И только недавно, перечитывая материалы ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ, я подумал: а где же Вася с его изобретением, что с ним, выжил ли, преуспел или же спился от неудач? Решил навести справки о его судьбе и в очередной раз оценил чрезвычайные возможности, которыми осчастливил нас в подобных ситуациях Интернет. «Паутина» вывалила на меня ворох интереснейшей информации относительно Василия и судьбы его изобретения. Постараюсь кратко суммировать почерпнутые там сведения.

Самое главное: Вася выжил, не спился и даже преуспел! Но путь к внедрению изобретения оказался, как и следовало ожидать, очень непрост.

Все же талантливых технических кудесников на Руси всегда хватало. Но не хватало внимания к их идеям. Конечно, были и у нас некоторые подвижки в этом направлении. Так, при премьере Иване Силаеве был создан Комитет изобретений и новой техники, который возглавил алтайский изобретатель Юрий Лебедев. Портфель «прорывных» проектов состоял из сотен смелых новаций. За короткое время в министерстве  сумели принять 15 государственных программ. Специально для Бориса Ельцина организовали полеты экранолета «Стриж». Демонстрировал свое изобретение мотора-колеса и Василий Шкондин. Но просуществовал сей Комитет недолго: два года. А потом сгинул в небытие вместе с изобретателями. 

Экологически чистый электродвигатель Василия Шкондина  популяризировал в середине 90-х годов журнал «Техника молодежи». Тем не менее, детище талантливого новатора оставалось невостребованным примерно полтора десятка лет. 

Между тем на счету Шкондина уже были патенты, зарегистрированные, защищая его изобретение от вороватых людей, в 28 странах. Построенные в академическом городке Пущино, где живет с семьей и тремя детишками наш герой, инвалидная коляска и электроджип получили золотую медаль на выставке в Брюсселе, поскольку вышли дешевле и лучше тех, что производят западные монополисты в этой области товаров. 

Выставлять свои двигатели на различных международных выставках Василий Шкондин стал с начала 90-х годов и получал награды в Брюсселе, Сеуле, Париже, Ганновере, Орландо идругих выставках, но мало кто проявлял к его двигателям коммерческий интерес.

И все же лед тронулся. Вот уже ряд лет Василий Шкондин связан творческим содружеством с компанией Ultra Motor (UM). Создана она совместно британским инвестиционным фондом Flintstone Technologies и фондом «Русские технологии» (подразделением «Альфа-групп»). Василий Шкондин является директором по развитию компании UM и возглавляет базирующийся в подмосковном Пущино (где и живет наш герой с семьей и тремя детишками) инновационный отдел.

Переломный для Шкондина момент наступил в 2002 году, на Московском международном салоне промышленной собственности «Архимед-2002". Именно там к нему обратились представители фонда Flinstone Technologies. Детищерусского новатора представители фонда оценили очень высоко, увидев, по их словам, «что мотор Шкондина имеет поразительные коммерческие преимущества: простоту, надежность и доступность. Это именно те факторы, которые идеальны для создания любых жизнеспособных на рынке продуктов».

Последовало приглашение изобретателя в Англию, где в течение полугода мотор Шкондина проходил испытания в лабораториях университетов в Оксфорде и Саутгемптоне. В итоге британские ученые подтвердили все заявленные в патентах технические характеристики и пришли к выводу, что двигатель российского изобретателя превосходит другие по динамичности на 50%, а по эксплуатационной эффективности на 30%. Flinstone Technologies предложил Шкондину заключить партнерское соглашение о сотрудничестве. И так осенью 2003 года появилась компания Ultra Motor, в соучредители которой вошли Flinstone Technologies, внесший 1,4 млн. фунтов стерлингов, и Василий Шкондин, вложивший в фирму свою интеллектуальную собственность. И ныне эта британская фирма продвигает изделия с электродвигателями русского изобретателя на рынок Индии.

О том, как Василий пришел к своему изобретению, разговор особый. По словам Василия, проблеск идеи сверкнул в его голове в 1975 году, когда он работал над диссертацией сугубо филологического свойства. «Тема диссертации, - вспоминал Шкондин в интервью газете «Пущинская среда», - была заявлена как “Вариантность лексических и грамматических единиц в русском языке”. Моим научным руководителем был директор института, известный лингвист, академик Виталий Григорьевич Костомаров. Работая над ней, я размышлял, что в языке не случайно существуют функциональные стили – от эпистолярного до молодежного сленга. Каждый из них употребляется в зависимости от ситуации. Тогда же задумался: почему же в различных областях техники – от простых вентиляторов до силовых электромоторов на лифтах и экскаваторах – применяются практически один-два типа двигателей - постоянного тока и асинхронного. Именно теория применения функциональных стилей в художественной литературе, с учетом конкретной цели и в конкретной среде, подтолкнула меня к идее эффективного типа двигателя на транспорте. Я увидел, что никто никогда не занимался вариантностью технических единиц. Придумано всего несколько типов электродвигателей.Я же еще во время службы в армии понял, что даже в тяговых двигателях можно использовать принцип магнетрона – импульсно-паузной системы, которая применяется в радиолокационных станциях».

Согласимся, что для человека с гуманитарным образованием все это звучит не очень понятно. Но поскольку Василий после окончания школы развивался в основном в техническом направлении, то и пришел, по его признанию, в итоге скрещивания разных наук к своему открытию. Во всяком случае, упоминание о том, что поиск верного пути к изобретению был, среди прочего, подсказан и его филологическими изысками - это бесспорный комплимент и воспитавшему его факультету, и тем проблемам, которыми он занимался в Институте русского языка под руководством Костомарова.  

Поведал Василий и о своем общении в молодые годы с техникой. После окончания школы в Белой Калитве Ростовской области Василия и его друга приняли на работу в электромеханические мастерские. На этом предприятии преобладали, разумеется, профессионалы. И вместе с ними вчерашние школьники, по словам Василия, «ремонтировали моторы, трансформаторы, двигатели постоянного тока для врубовых машин и угольных комбайнов, которые поставляли из Чехословакии, Польши и других стран».А поскольку ребята они были любознательные и без конца спрашивали опытных рабочих и инженеров: «А это как? А это почему?» - то многому там научились. 

На срочную службу в войска противовоздушной обороны новобранец попал в Германию, в город Ютербог.

«В то время, - рассказывал Василий, -  Советский Союз приобрел у канадцев радиолокационные станции, и командиры, узнав, что я неплохо знаю радиоэлектронику, направили меня на шестимесячные курсы операторов. Позже мне как высококвалифицированному оператору присвоили офицерское звание – младший лейтенант и в течение службы платили 50 рублей вмесяц. По тем временам это было хорошим подспорьем».

По завершении службы Василий Шкондин, командир радиолокационного отделения войск ПВО военной группировки в Германии, делает поворот в своей жизни и поступает на факультет журналистики МГУ. Его поводырем в данном случае послужил главный редактор военной газеты ГСВГ «Советская армия». Поскольку Василий вдруг почувствовал в себе литературный зуд и регулярно поставлял в газету статьи и заметки о службе однополчан, редактор его заметил и посоветовал поступать на факультет журналистики, сам же дал и рекомендацию. Учебу на факультете и работу во время летних каникул на целине Василий вспоминает с теплотой. Помнит и о достижениях однокурсников: «Тогда никто и не подозревал, что Кира Прошутинская станет известной телеведущей, Александр Айзенберг – автором фильма «Неизвестная война», Виталий Ган – популярным международным обозревателем, собкором ТАСС в США, а меня увлечет идея создания электродвигателя».

/Реплика В.Мисюченко от 15 января 2012 г.: «Воспоминания Василия не совсем точны. Наш Саша Айзенберг был режиссером (вместе с Метью Кауфманом и Максимом Золотухиным) превосходного (на мой взгляд) документального фильма «Вторая мировая война. Восточный фронт» (в серии «Россия. Забытые годы»). А получивший мировую известность фильм «Великая Отечественная война», названный в США«Неизвестная война на Востоке», совместно с американскими документалистами создавал Роман Кармен примерно в те годы, когда мы учились на Журфаке. Это уточнение ни на йоту не умаляет заслуг теледокументалиста Александра Айзенберга и уж конечно же ничего не меняет в нашей неизменной и неизбывной любви к Саше как к сокурснику. Как ничего не умаляет и не меняет в моем отношении к Виталию Гану замечание о том, что в отличие от телеведущих «популярных» международных обозревателей (по моему счету) не бывает вообще. Виталий был авторитетным профессионалом-международником и в этом качестве сделал немало, о чем подробно рассказал Аркадий Кудря. Нам же, сокурсникам, Виталик еще больше дорог своим волевым и добрым нравом, принципиальностью в отношениях и поразительной самоотдачей в достижении цели, о чем так здорово написал Рома Ксиров"./ 

После окончания факультета Шкондин, как и ряд других представителей нашего курса, уезжает за границу как военный переводчик - и вновь в Германию. 

Вернемся к тому моменту, когда Василий Шкондин решил оставить работу в издательстве «Педагогика», где был не последним человеком, и посвятить себя воплощению одолевшей его идеи в жизнь. Ему было что терять. Тогда он имел предложение возглавить намеченный к изданию журнал «Жюль Верн», призванный рассказывать о мировых открытиях и изобретениях. Но Василий отказался: вероятно, боялся, что немалая ответственность и нагрузка свяжут его по рукам и ногам. Прославившее его впоследствии изделие Василий собирал в мастерской, устроенной в гараже. Словом, почти типичный случай одинокого и одержимого идеей умельца.

Между тем для Шкондина появились замечательные новости и в родной стране.  На исходе 2009 года в Пущино пришло служебное письмо из Сочи за подписью заместителя главы администрации города. Письмо адресовалось директору ООО «Мотор-колесо» В.В. Шкондину. В нем говорилось, что администрации Сочи, при содействии Научно-консультативного совета по инновационным технологиям, после анализа существующих мировых достижений в области электротранспорта пришла к выводу, что конструкция электрического мотора-колеса, созданного Шкондиным, намного опережает существующие отечественные и зарубежные аналоги. И потому администрация города-курорта, будущей олимпийской столицы, обращается с просьбой  разработать рабочий образец электрического автобуса  для использования в горной местности биосферного заповедника Красной Поляны  и других районов города Сочи.

Этому письму предшествовал приезд специалистов во главе с директором Центра инноваций юга России. В холмистой местности Пущино были проведены испытания образцов транспорта, созданных на основе моторов-колес Шкондина, и комиссию они полностью удовлетворили. 

Работа по исполнению заказа сочинцев началась. Штампы для изготовления основных узлов мотора-колеса заказаны на Серпуховском заводе «Металлист». Необходимые детали и узлы поставят три крупных завода, расположенные на юге Московской области. За основу модели, которую намечено снабдить моторами-колесами отечественного изобретателя, выбран 22-местный микроавтобус «мерседес-бенц».  

В Пущино считают, что выиграть подобный тендер большая удача для города: из сборки и монтирования на его территории инновационных моделей экологически чистого транспорта наукоград сможет извлечьнемалую выгоду для себя.   

Что ж, все это - преддверие большого успеха на родной земле и потому должно быть изобретателю особенно приятно. 

Признаюсь, судьба у Василия получилась не вполне обычная и весьма впечатляющая. Сама личность этого хорошо знакомого нам человека очень симпатична. Он из тех современных творцов и бизнесменов России, кто (в отличие, увы, от многих, преуспевших лишь в умении приватизировать созданное другими) добился всего собственной головой и своими умелыми руками. 

Не исключено, что кому-то из нас и наших близких доведется побывать на олимпиаде в Сочи и покататься на экологически безопасных автобусах, движимых моторами Шкондина. Пожелаем ему успеха! 

                    Ирина ЛЫСЕНКО 

/июнь 2010/   

Я рада за всех, кто не разочаровался в нашем образовании, выборе профессиональной судьбы в широком смысле. Каждый шлифовал свою грань. Журналисты, писатели, переводчики, издатели, разведчики, дипломаты, литературоведы, преподаватели – это все мои сокурсники! На моих книжных полках романы, переведенные с английского Володей Мисюченко; «Верещагин» Аркадия Кудри, вышедший в серии «ЖЗЛ» (о его книгах в той же серии о Серове и Кустодиеве узнала недавно, еще не приобрела); «Двойная звезда» Аллы Овчинниковой - о Чайковском и Чехове; многочисленные издания о Чехове Али Кузичевой, последнее из них, только что вышедшее в «Молодой гвардии»,  восьмисотстраничная биография писателя, результат ее  многолетних целенаправленных изысканий; поэтические сборники Николая Зиновьева и Анатолия Парпары. Газетные материалы Саши Чубы не располагаются на книжных полках, но я их читала, они глубоки, серьезны, профессиональны. Передачи по радио Игоря Зорина и Жени Грачева, конечно же, отличает высокая культура речи, эрудиция, интеллигентность – школа лучшего вуза страны! Когда увидела на груди Гены Угольникова – было такое! – медаль «За боевые заслуги», ком к горлу подступил. Фотографии и стихи (оказывается, он всю жизнь писал стихи!) Валерия Минашкина созвучны со светлой лирической музыкой. Когда Валеры  не стало, Ира Володина подарила мне его снимок всего-то одного золотого осеннего листа клена – он прекрасен.

Мне кажется, многие из моих однокурсников достигли профессиональных высот, остались верны выбору своей юности. И я ими горжусь.

Что касается меня, то я после университета работала в одной-единственной газете, зато долго,  –  «Сельской жизни». Благодаря тому, что это издание было «центральным»,  поездила по всей стране. На самолетах летать, откровенно говоря, всегда трусила, но отказаться от командировок в Армению и Азербайджан, в республики Прибалтики и Белоруссию, во многие российские уголки было выше моих сил. Газета сводила  меня с  людьми разными: и умными, увлеченными, колоритными, и с жестокими, дикими, - от героев и академиков до откровенных негодяев, зэков и убийц.

Командировки раздвигали мои представления о жизни, вдребезги разбивали банальные и ложные стереотипы. Одна из первых поездок - на Урал. Направили в Свердловск подготовить авторский материал за подписью Афанасия Семеновича Кренева, известного строителя, депутата и Героя. Летела к нему с плохим настроением. Что я увижу и услышу – грубость, матерщину? Чего еще ждать от людей этой профессии?  Было почему-то такое дурацкое предубеждение. Все оказалось совсем иначе: интеллигентнейший Афанасий Семенович и сейчас для меня высокий человеческий образец, я вспоминаю о нем с восхищением. И в результате написала я не авторский материал, а очерк о замечательном творце  - «Из камня слагая песни».

Приходилось иногда разматывать сложные семейно-бытовые и психологические узлы. Это кажется, будто пустяк, а поди-ка разберись, а потом еще и точно опиши (и не навреди людям!), как доярку, бедняжку, бьет муж, лишь посмеет она по показателям вырваться на ферме вперед. Вот они, бесконечные профессиональные уроки после учебы. И никакие бытовые неурядицы: гостиницы с клопами и тараканами, кафе с сальными ложками-вилками, сельские магазины с одной водкой - не в счет, если наградой тебе будет интересная фактура для материала.

Одна из запомнившихся командировок была в Туркмению. Повезло уже в самолете. Моими попутчиками оказались молодые инженеры, отправлявшиеся на длительную стажировку. В их веселой остроумной компании я не только отвлекалась от «высотных страхов», но и получала заряд оптимизма и неизбывной практичности: вместе с ними до Ашхабада летели «диван, чемодан, саквояж», - что-то вроде этого, а конкретно: соковыжималка, пылесос, холодильник «ЗИЛ», меха разные. Всем этим они предусмотрительно запаслись в Москве, чтобы семь месяцев стажировки «не страдать по мелочам».

После самолета был бесконечный среднеазиатский праздник гостеприимства. В какой дом ни попадешь, застолье устраивают прямо на полу, застеленном коврами. Бросают на них бесчисленное множество подушек, расстилают клеенку – и обедаем по всем туркменским традициям. Из общей миски ем чорбу (первое блюдо) с чебуреком, испеченным в тандыре (глиняная печь). Пью верблюжье молоко, ашхабадский коньяк, ем дыни и мандарины. А потом укладывают тебя на коврах в огромной комнате, натопленной до одурения голландкой. На другой день в ашхабадском музее показывают уникальный ковер размером… лучше сказать – площадью почти двести квадратных метров и тонну весом. Его ткали тридцать пять туркменок семь месяцев подряд.  А Бахарденское озеро! В глубокой темной пещере в девятнадцатом веке обнаружили подземное  царство с целебной сероводородной водой. Ее температура совпадает с человеческой – тридцать шесть градусов. Понятное дело, не упустила случая и я - искупалась в озере, над которым стоял рыхловатый туман.

Так радушно и красиво меня встретила Туркмения. А приехала я туда по очень тревожному письму. Результатом его расследования стала корреспонденция под говорящим названием «Подлость в белом халате». Это был еще один закрепленный в сознании урок «последипломного образования»: никогда не забывать цель командировки, не расслабляться.                                                                                  

               Рамазан КСИРОВ

/май 2011/

«Зачеты от Всевышнего»

По-моему, в этой жизни Всевышний, выражаясь студенческим языком, ставит «зачет» лишь тому, кто делает что-то хорошее для других. Так что, если судить о некоторых моих деяниях с этой точки зрения, то, надеюсь, от Всемогущего я получил уже два «автомата», отчего, признаюсь, душа моя полнится довольством собой. Ну если сказать попросту и прямо, без ложной скромности, за годы жизни, оставшиеся за плечами, я осчастливил две семьи. Много это или мало – пусть судят люди, но сам я сделанным для других горжусь.

Первая история связана с моим другом Мухарбием Бажевым.

Мы с ним из одного аула. Из Кубины (аул – на берегу горной Кубани, поэтому и назвали его Кубина, согласно абазинскому звучанию слова «Кубань»). Жили рядышком, дружили с детства. Отец его Билял, как и мой, погиб на фронте во время Великой Отечественной войны. Мать неизвестно почему оставила сына на попечение родственников мужа, а сама уехала в другой аул и там вышла замуж. Воспитал Мухарбия его дядя, младший брат отца. Дядя и устроил племянника в Карачаево-Черкесскую областную национальную школу-интернат, куда годом раньше приняли и меня.

Позже друг мой, как и я, стал журналистом. Много лет работал корреспондентом Карачаево-Черкесского областного радио в городе Черкесске. Вел передачи на родном языке – абазинском (кстати, моя мать – абазинка). И все эти годы в областном центре жил без своей жилплощади. Ютился с женой и маленьким сыном в тесной комнатушке, которую снимал у какой-то старушки. Все удобства – во дворе: туалет, вода. Причем воду надо было доставать из колодца…

Мухарбий с семьей еще долгое время оставался без нормального жилья и работы и после окончания очного отделения журналистики Ленинградской высшей партийной школы, куда его приняли по направлению Карачаево-Черкесского обкома КПСС.

Мухарбий сильно переживал из-за своей неустроенности в жизни. Нервные стрессы, длившиеся годами, сказались на здоровье, и, в конце концов, мой друг занемог и умер от рака...

Вернувшись в Москву с похорон, я написал письмо. Ректору Ленинградской высшей партийной школы, которую окончил Мухарбий. Письмо получилось полуофициальным: писал я как корреспондент газеты «Гудок» Р. Ксиров. Раньше к журналистам, по-моему, относились уважительнее, чем сейчас. То ли это обстоятельство сыграло роль, то ли ректор Ленинградской ВПШ оказался нормальным человеком (не помню, к сожалению, как его звали; если жив, дай Бог ему здоровья), но так или иначе – ректор ответил. Сообщал, что мое письмо со своей сопроводиловкой направил в Ставропольский краевой комитет КПСС, в подчинении которого находился Карачаево-Черкесский обком (Карачаево-Черкесская автономная область входила в состав Ставропольского края).

Прошло немного времени, и Лида, жена моего покойного друга, звонит мне. К ней домой приходили «ходоки» от обкома (комиссия), проверили жилищные условия и, уходя, обнадежили: «Постараемся предоставить вам с сыном квартиру». И действительно: буквально через месяц Лиде Бажевой вручили ордер и ключи от новой, благоустроенной квартиры…

Прежде чем поставить точку в конце этой истории, хотелось бы сказать вот о чем. В то время, когда ректор Ленинградской ВПШ пересылал мое письмо в Ставропольский крайком, первым секретарем там был М.С. Горбачев, будущий генсек ЦК КПСС, а потом и президент СССР. Первый и последний. Двоякое у меня к Михаилу Сергеевичу отношение. С одной стороны… Да, он сыграл положительную роль в жилищном устройстве семьи моего школьного друга, за что я питал к нему теплые чувства и всегда гордился, что мы с ним – земляки. А с другой стороны… Никак не могу ему простить того, что он, глава такого уникального государства, как СССР, не сумел сохранить его, не сберег мою великую и любимую Родину – Советский Союз, за который отдал жизнь отец, защищая его, как и весь советский народ, от немецко-фашистских захватчиков.

*   *   *

 О второй истории из моей биографии напомнил мне один примечательный факт, свершившийся накануне 65-летия Победы: Президент Российской Федерации сделал добрый жест в честь всенародного праздника, дав местным властям поручение предоставить всем нуждающимся в жилье ветеранам Великой Отечественной войны новые квартиры… Это, конечно, хорошо. Только удивило меня вот что: почему до сих пор многие наши герои войны жили в плохих жилищных условиях? И вообще: почему о пожилых людях и, в частности, о победителях фашистской Германии власти вспоминают только накануне каких-то праздников? А еще поразило меня и то, что, оказывается, у нас, в России, в тюрьмы сажают даже ветеранов Великой Отечественной войны, самому молодому из которых, наверняка не менее 80 лет! Хорошо хоть «наверху» спохватились и решили к 65-летию  Великой Победы выпустить их всех на свободу!..

И эта история, о которой хочу рассказать, – лишнее свидетельство равнодушия к судьбам старшего поколения, к нуждам тех, кто живота своего не щадил, защищал Родину на полях сражений Великой Отечественной войны.

… Прихожу как-то к соседу по дому (жил я тогда в Павловом Посаде Московской области). Звали соседа Евгений Матвеевич Вязьмин, пенсионер. Любил общаться с ним. Наверное, потому, что он был участник Великой Отечественной войны. Вообще меня всю жизнь тянет к ветеранам той войны: в каждом из них я ищу душой своего отца, которого не помню. Отец ушел на фронт, когда мне было всего несколько месяцев, и не вернулся…

Словом, прихожу к Евгению Матвеевичу, а он больной лежит. Давление, сердце. «Скорая» уже приезжала… Я и раньше, когда захаживал к соседу, обращал внимание на то, что старик, казалось бы, заслуженный человек, ветеран войны, орденоносец, а доживает свой век в в однокомнатной «хрущевке». Причем со всеми своими домочадцами: он, жена, две взрослые дочери, их маленькие детки – вся эта большая семья крутилась-вертелась на одном пятачке. Настолько им здесь было тесно, что ходили они по комнате вполоборота, бочком, чтобы не задеть кровать или мебель, или кого-нибудь из своих…

…Жалко стало больного старика. Ему покой бы нужен, в отдельном помещении отлежаться, чтобы никто не мешал прийти в себя. А тут домашние, занятые своими делами, снуют туда-сюда возле кушетки, где лежит Евгений Матвеевич, шумно резвятся детишки. Взрослые пытаются их успокоить: потише, мол, дедушке плохо. Малышки притихнут на минутку – и снова за свое. Опять шум-гам…

Антонина Федоровна, супруга Евгения Матвеевича (кстати, тоже участница войны) рассказывала мне: Евгений Матвеевич не раз уже обращался к городским властям с просьбой о предоставлении новой квартиры. Те давали обещания, но не квартиру. Так из года в год.

Подумалось: «Господи! Что же это делается?! Если уж боевой полковник, бывший командир полка живет в таких немыслимых жилищных условиях по вине властей, то на что мог рассчитывать мой отец, не офицер, всего-навсего рядовой труженик войны, останься он живым?»

Короче говоря, пришлось мне снова прибегнуть к эпистолярному жанру: о жилищно-бытовых страданиях и невзгодах защитника Родины, бывшего боевого командира Красной Армии, полковника Евгения Вязьмина написал председателю Советского комитета ветеранов войны, дважды Герою Советского Союза, генералу армии Павлу Батову и секретарю этого Комитета, Герою Советского Союза Алексею Маресьеву, с кем, кстати, однажды, когда я еще корреспондентом газеты «Московский железнодорожник» был, посчастливилось мне пообщаться…

Не помню, сколько прошло времени после того письма в Комитет ветеранов войны, может быть, несколько месяцев (к тому времени я с семьей переехал жить из Павлова Посада в город Железнодорожный, в бывшую Обираловку, где Лев Толстой «бросил» бедняжку Каренину под поезд). Теща моя Нина Сергеевна приезжает в нам из Павлова Посада и говорит: «А Вязьмин-то, Евгений Матвеевич, квартиру получил! Да! Новую, большую! Четыре комнаты!.. Просил  вот передать –  в гости вас приглашает на новоселье!..»

*   *   *

И ещё одна история из моей журналистской биографии.

Было это в году  1989-ом, летом.

Вызывает меня к себе в кабинет главный редактор «Гудка»  Г.И. Лаптев и говорит, показывая на толстый конверт на столе: «Вот письмо из Туапсе, из локомотивного депо… Непростое письмо: человека уволили с работы, а суд его восстановил. Его снова уволили – суд снова восстановил. И пишет теперь автор: начальство опять на него «наезжает», не дают спокойно работать…» Сделав паузу, Геннадий Иванович продолжает: «Больше месяца прошло, как письмо поступило в редакцию – никто не решается ехать... Так что давай, выручай. Бери командировку – во времени не ограничиваю. Бери дней сколько надо. Заодно в море искупаешься. Давно, наверное,  на море не был?.. Ну, вот!»

И добавил Геннадий Иванович, уже официальным тоном, не допускающим никакого возражения: «Всё! Езжай и разберись! Это тебе мое первое задание. После вынужденного перерыва».

«Вынужденный перерыв…». Имелось в виду, что в 1987 году мне пришлось уволиться из «Гудка» – после 15-летней непрерывной работы в этой газете. Значит, вызвал тогда меня Лаптев к себе (так же, как нынче) и сказал недовольным голосом: «Понимаешь… Пришла разнарядка из МПС… Велят пятерых в редакции сократить…» Из дальнейшего разговора стало ясно: среди кандидатов на «вылет» оказался и я. Ну а я, не дожидаясь, когда велят убраться, ушел сам. По собственному желанию. Сказал мне тогда Геннадий  Иванович на прощанье, стараясь подбодрить: «Слушай, потерпи малость… пока   волна  сокращений не уляжется… Приходи через полгода. Я тебя обязательно возьму обратно». Получилось так, что  пришел к Лаптеву  я не  через полгода, а через полтора. Он действительно принял меня обратно на работу. И буквально на второй день после оформления в штат «Гудка» –  это  задание от главного. Съездить в Туапсе.

Ну, я съездил. Собрал материал, написал. Суть дела в том, что руководство локомотивного депо под всякими предлогами старалось избавиться от инженера по технике безопасности, который настойчиво боролся за то, чтобы в цехах были созданы нормальные условия труда. Причем увольняли его каждый раз не по общепринятому в стране Закону, а… по  Уставу железных дорог, положения которого, как выяснилось, противоречили Трудовому законодательству. Потому-то суд и восстанавливал инженера раз за разом…

Материал в «Гудке» опубликовали. Сразу же в стане железнодорожного ведомства поднялся угрожающий шум: как посмел корреспондент нашего  «Гудка» выносить «сор из избы»! А ну давай его сюда, на министерский «ковер»! И мне тут же велят явиться на заседание коллегии Министерства, на которое специально из Ростова  приехала (можете себе представить, сколько  командировочных из госкармана было истрачено на эту поездку!) огромная делегация руководителей и сотрудников аппарата Северо-Кавказской железной дороги.

Все это сборище во главе с заместителем министра путей сообщения Владимиром Николаевичем Гинько пытались  внушить мне, что я не прав, истолковав ситуацию с увольнением инженера по технике безопасности как самоуправство руководства локомотивного депо Туапсе, что я должен признать свою ошибку, причем не только устно (перед собравшимися в большущем кабинете замминистра путей сообщения), но и письменно – на страницах «Гудка». Когда дали мне слово, я сказал,  что отступать от своего мнения, изложенного в моей публикации, не намерен: Устав железных дорог не может и не должен противоречить Трудовому законодательству.

Не добившись от меня ничего путного, руководство министерства начало массированное  давление на Г.И. Лаптева, главного редактора «Гудка». С требованием дать в  газете опровержение. И он, к сожалению, не выдержал. Сдался. Напечатали опровержение.

После этого мне снова пришлось увольняться из «Гудка». Уволился, чтобы потом, спустя три года, в 1992-ом, снова вернуться в газету, но уже – при другом главном редакторе, при Ю.А. Казьмине. За это время успел поработать в «Водном транспорте», затем в пресс-центре ЦК профсоюза железнодорожного транспорта, откуда, будучи сокращенным, пошел учиться в Ховринскую техническую школу, где кое-как окончил трехмесячные курсы проводников пассажирских вагонов, потом в этом качестве поездил (полтора месяца всего, больше не выдержал) по маршруту  Москва - города Северного Кавказа, в том числе и через неспокойную в те годы Чечню…

Ну, а своим возвращением в родной «Гудок» я обязан одному человеку – Евгению Васильевичу Малюте, кстати, тоже выпускнику Журфака. И моему давнему приятелю,  который работал в «Гудке» заведующим отделом культуры. Он пригласил меня к себе в отдел в качестве корреспондента, и я с радостью принял приглашение, бросив работу проводника безо всякого сожаления… 

ХАЛИЛ АБДУЛАЗИЗ (ЮЗИФ АЛЬЯМС) 

/Из разговора с сокурсниками, август 2011/

Я окончил аспирантуру нашего факультета. Стал работать в Институте востоковедения, куда меня взяли сразу старшим научным сотрудником, откуда я в Каир поехал в командировку, чтобы собрать материал для диссертации. Еще я работал там редактором молодежной газеты, которую выпускало АПН на арабском языке. Потом я уехал в Йемен, полтора года по договоренности с ЦК работал советником президента и писал все речи для его выступлений. На арабском я, кстати, очень хорошо пишу. Только на арабском: я не привык писать ни на английском, ни на русском, ни на немецком.. Потом меня послали работать в Праге, а через три месяца перевели в Берлин, где я восемь лет работал в посольстве Йемена. В Берлине я был пресс-атташе йеменского посольства и еще немножко подрабатывал в Комитете солидарности со странами стран Азии и Африки и был корреспондентом газеты.

Из Берлина я попал в Швецию, где живу вот уже двадцать лет и где меня все еще считают «русским». Странно. Я вот на факультете, хоть и был иностранным студентом, а иностранцем себя не чувствовал. Мне и декан, Засурский, говорил, что я не должен чувствовать себя как иностранец, что я имею полные права, как и русский.

Я ведь и в Швеции оказался, можно сказать, благодаря Советскому Союзу, который мне всю жизнь устроил. В Берлине пришел день и мне сказали, что у меня есть только права гостя и срок этих прав скоро истечет. А до этого, когда я работал в йеменском посольстве, я ходил на дипломатические приемы в советское посольство, где у меня было много знакомых и в консульском отделе, и среди переводчиков. На приемах мы что должны делать? Мы должны водку пить, а иностранцы водку не любят, они все больше виски, а тут один водку полюбил пить вместе с нами. После двух-трех приемов познакомились: зовут Ян, работает в посольстве Швеции. Так и повелось: как прием (а они каждую неделю случались), так он подходит к нам и мы пьем водку в одной компании. Когда объединились Южный Йемен и Северный, в ГДР, где все шло к распаду, мне, хотя у меня был йеменский паспорт, в ЦК СЕПГ заявили, что я из Ирака и портить из-за меня отношения с Саддамом Хусейном не станут, поскольку очень велик торговый оборот с Ираком. «Мы тебя не гоним, - сказали, - можешь себе место искать, куда поехать, сколько хочешь».

Я вспомнил о дипломате из Швеции, пошел в посольство, говорю: «Мне нужен Ян». Меня спрашивают: «А кто такой Ян?» Отвечаю: «Сотрудник вашего посольства. Я не знаю, кем он работает. Но я его знаю: на дипломатических приемах встречались». Порасспросили меня, попросили подождать. Потом провели. Читаю на кабинете надпись: “Ambassadör”. Посол! Ян оказался послом Швеции! Сели поговорили, я ему рассказал, в каком положении нахожусь. Он пообещал оказать мне «всяческую помощь» - но тогда, когда я окажусь на территории Швеции. А визу он дать не мог, все посольства не могли ее дать. Я спрашиваю:

- А если я достану фальшивую визу?

- А это, - говорит Ян, - уже твоя тема.

– Я тебе обещаю, что через неделю буду здесь – с визой.

– Хорошо. Только с условием: покажи мне ее. Слышать я про такое слышал, но фальшивую визу никогда не видел и не верю, что их можно сделать.

Я достал визу, вклеил в паспорт. Пришел к Яну, говорю:

- Я обещал тебе показать. Вот.

Он посмотрел и говорит:

- Сто процентов правильно!

Я говорю:

- Ты сейчас можешь сообщить на границу…

А он:

- Что ты! Я же дал слово.

И действительно. Когда я прилетел в Швецию, то паспорт с визой не показал, заявил, что я из Ирака, откуда добрался через Бейрут, через Афины, через Берлин (купленный в Берлине билет я съел, иначе меня бы обратно в Берлин отправили), сказал, что историю мою может Ян подтвердить. Мне пообещали, что с Яном утром свяжутся. Утром, еще восьми часов нет – прибегают ко мне два человека, говорят: «Собирайте свои вещи, мы перевезем вас в гостиницу». Через неделю мне дали вид на жительство и статус политического иммигранта, а еще через два дня дали паспорт. И с этим паспортом я уехал в Берлин к Яну в гости!

 Владимир БАЙДАШИН

/март 2012/

Кроме детей, которыми я горжусь, прежде всего, это, конечно, работа. Мне повезло. После окончания факультета я распределился в ТАСС и вскоре поехал корреспондентом ТАСС в США. Работал, в основном, в Нью-Йорке, но довелось поработать и в Вашингтоне, и в Организации Объединенных Наций.

/из нью-йоркского письма от 25 июля 1972 г./

Когда я писал… что вошел в тассовскую колею, я имел в виду, что только нащупал тот путь, по которому надо идти. Это совсем не значит, что у меня получается. У меня пока еще много не получается, сказывается и слабая, прямо скажем, подготовка как ни странно в страноведении, политэкономии, надо наверстывать пробелы в языке. Все, что не удалось заложить «в стенах», приходится сейчас постигать на ходу, каждый  день, вчитываясь до боли в глазах в объемистую местную прессу и в толстенные тома «США и остальной мир», которыми нас в избытке снабжают парни из USIA. Из отдела пока втыков не шлют, но и, как я понимаю, на стену от радости не лезут. Как говорят в ТАССе – вошел в ритм. Но этого пока очень и очень мало. Мне это так представляется.

Довелось освещать поездку наших и американских космонавтов по Штатам (это после полета «Союз»-«Аполлон» в 1975 году, летал с ними в одном самолете, бывал во многих местах, куда обычно американцы советских корреспондентов не пускали). Довелось освещать летние Олимпийские игры в Монреале в 1976 году, куда меня перебросили из Нью-Йорка в помощь нашей бригадеиз Москвы.

После Штатов довелось работать в Индии, пережить гибель Индиры Ганди, у которой я незадолго до ее гибели взял интервью, в котором она сказала: «Мой отец, Джавахарлал Неру, говорил мне: «Ты должна гордиться тем, что родилась в те дни, которые потрясли мир». Родилась она 19 ноября 1917 года. Мне потом министр иностранных дел Индии Нарасимха Рао сказал: «Это интервью Индиры произвело большое впечатление в Советском Союзе; все, с кем я встречался в Москве, только и  говорили о нем».

Еще были встречи, много встреч и в Штатах, и в Индии. В Индии, помимо интересных индусов, встречался со Святославом Рерихом, он в то время жил в Бангалоре и как-то прилетел в Дели. Встретились мы с ним сначала на приеме в Посольстве, а потом в номере отеля, где он остановился. Брал у него интервью. Это останется в памяти навсегда.

Но больше всего мне запомнится одна встреча в Штатах. В 1977 году, когда у нас в Союзе была в разгаре кампания против диссидентов, мне пришло поручение сделать материал об «американских диссидентах». Я нашел одну такую – Ассату Шакур, урожденную Джоан Чезимард. Как и многие афроамериканцы радикальных взглядов, она приняла ислам и сменила имя. Состояла в «Негритянской армии освобождения», была ее идейным вдохновителем. К тому времени, когда пришла просьба из Москвы написать о ней, она сидела в тюрьме, в Нью-Йорке. В местном «комитете в защиту Ассаты Шакур» мне сказали, что свидания с ней можно добиться, только если ты родственник, или близкий друг. На родственника я похож не был, а другом решил представиться. Благо волосы в то время у меня были длинные, поношеные джинсы тоже были, оделся попроще и поехал в тюрьму, находившуюся на острове Райкерз-айлэнд на реке Ист-ривер. На остров с берега ходил паром. Оставил я машину подальше от пристани, чтобы меня ни в чем не уличили, и сел на паром. Там в это время куражилась группа белых парней в касках из какой-то националистической организации (основные пассажиры парома были негры). Они матерились и задевали пассажиров, напрашиваясь  на драку. Слава Богу, они не обратили на меня внимания, может быть, из-за цвета кожи, да и скоро мы доехали до места назначения. На входе в тюрьму полицейский (негр) меня обыскал, но ничего не нашел (а у этих белых парней с парома выгреб целую кучу ножей, кастетов, цепей и прочей подобной утвари). В общем, меня пропустили, и я получил свидание с Ассатой Шакур. Так и появился материал, который был напечатан во многих газетах, а «Литературка» заказала отдельный материал со стихами Ассаты (она к тому же была поэтом). 

Гений УГОЛЬНИКОВ

/апрель 2012/

Основное, что факультет дал мне - это научил учиться, дал не только знания по широкому спектру общечеловеческих и специальных дисциплин, но и систему навыков и подходов к самообразованию, без которого, я думаю, почти невозможно чему-либо научиться в этой жизни. И еще он дал ощущение того, что ты все-таки что-то значишь, умеешь, что если еще немного, хоть чуть-чуть поработаешь над собой, то, может быть, и выйдет из тебя что-то путное и ты сумеешь прожить свою жизнь достойно.

А преподаватели наши - господи, какие же они были мудрые и всё понимающие личности! И еще - это, может быть, самое главное - они были великодушные и доброжелательные люди, по крайней мере, я это ощущал наиболее остро на протяжении всей учебы. Помню, на первом курсе Сергей Григорьянц подбил меня и Лену Смирнову (мы учились в одной группе - 103-й) уговорить Людмилу Евдокимовну Татаринову принять досрочно зачет в первом семестре по древнерусской литературе. Она согласилась и вот мы пришли к ней - этакие умники с первого курса, возомнившие, что они уже много знают и понимают. Татаринова могла бы запросто отослать нас несолоно хлебавши, поскольку знания наши, мне кажется, были весьма скромными. Однако она устроила своего рода семинар, в ходе которого выяснила, что мы знаем, и одновременно дала нам дополнительно столько материала, что мы, получив зачет, поняли, какие же мы все-таки пока еще дураки и неучи. (Правда, я думаю, Сергей Григорьянц не согласится с моим выводом о том, что мы были «дураки и неучи», но, по крайней мере, я так подумал).

Какой замечательный и необыкновенный был Человек - Дитмар Эльяшевич Розенталь - этот кладезь знаний о русском языке (да и не только русском - он знал еще с десяток языков!) и его практическом применении во всех сферах деятельности! Мне повезло, помимо лекций, слушать его во время общения тет-а-тет: я занимался у него на факультативном курсе «Культура русской речи» и даже написал какой-то реферат. (Он сказал о нем: «Приемлемо», - что было для меня высшей похвалой.) Слушать Дитмара Эльяшевича было одно удовольствие, потому что практически все, что он говорил, было емко, выразительно и удивительно своеобразно. Помните, он говорил очень четко, каждое словосрывалось с его губ, как отдельная конфетка-драже, при этом говорил он довольно быстро и без всяких лишних слов-паразитов. Поэтому его даже стенографировать было весьма трудно.

А еще помню, ходили мы с Петей Левшуковым и Валерой Катковым (кто-то еще там был, ну вот убей! - не помню) на факультатив по русскому языку к удивительному человеку по фамилии Шварцкопф (имени не помню), он был из Института русского языка. У него была совершенно особенная внешность - худой, лысый с остатками черно-седых волос на висках, зубы кривые и редкие, одевался в заношенные костюмы. Но он умел просто потрясающе интересно рассказывать о чем угодно - о языке и необычном применении различных слов, о странствиях знаменитых людей мира, об увлечениях и пристрастиях. У него было необычное хобби - он собирал четки. Однажды принес на занятие свою коллекцию и мы в течение двух часов рассматривали и обсуждали эти совершенно тогда непривычные для нас вещи - четки из разных стран.  

 Мая ИГНАТЕНКО

 /май 2012/

КАК СЛОВО НАШЕ ОТЗОВЕТСЯ...

Никогда не читаю своих публикаций: стыдно. И даже когда, случалось, мне привозили перепечатки моих статей из-за рубежа, я относила это за счет оригинальности описанного мной медицинского открытия. Может, поэтому я так и дорожу отзывом одной сельской читательницы, которая приехала в редакцию поблагодарить меня за то, что в моих статьях всегда есть слова утешения и надежды.

И еще одно воспоминание греет душу. Как-то одесские журналисты взяли меня в свою поездку по Карпатам, где власти взяли курс на развитие «зеленого туризма». Я чувствовала себя представителем московской школы журналистики и очень старалась. А когда вышла газета, спросила, почему полоса «слепая», без единого снимка. Мне сказали, что жалко было сокращать материал. Правда, я не очень поверила: хозяева просто могли сделать гостье приятное. Но вот заголовок, считаю, мне удался, он получился одесским: «Умный таки пойдет в горы».

Были и неприятные случаи. Как-то я написала в «Известиях» о методе, который еще не вышел из лабораторий, но наделал много шума. Речь шла о вживлении под кожу клеток, вырабатывающих инсулин. Ушлые дяди тут же стали оперировать диабетиков за большие деньги, хотя знали наверняка, что через полгода организм «съест» имплантированные клетки. В ответ на мою статью в редакцию пошли ругательные и горькие письма от больных: автор лишил нас последней надежды...

А вот публикации моих однокурсников мне, как чужой борщ, всегда нравились больше. Много лет я восхищалась публикациями Эллы Рогожанской. Она умела находить интересных людей, писала эмоционально и очень быстро, по-репортерски. А главное - своими  выступлениями она нередко помогала людям решать их проблемы.

Кажется, это у Лермонтова: русский человек любит хвастаться своими друзьями. Увидев  в газете знакомую фамилию, я трезвонила всему свету: это наш, я его знаю! Бежала к приемнику, когда выступали со своими политическими обзорами Грачев и Зорин, с удовольствием слушала «Бабкину субботу», которую так легко, играючи вел Ваня Несвит. Уже из ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ, особенно от Иры Лысенко, я узнала, как многого добились наши товарищи. Но и те, не упомянутые, оказавшиеся на периферии, «вне зоны доступа», тратившие силы и талант в борьбе за выживание, они, я уверена, были настоящими профессионалами. Убеждена: наш выпуск стал едва ли не последним, кто сумел так много взять от своих учителей (я не только о знаниях), подстроить этот капитал под свою индивидуальность и приумножить его.

Элеонора Анатольевна Лазаревич не единожды говорила мне, насколько снизились профессиональные - да и личностные тоже - качества тех, кто шел за нами:

 - Читаю на экране титры, вижу слово  «призидент». Звоню на телевидение, выговариваю: кто же вас, девочки, так учил? А они в ответ так нагло: вы же нас и учили, Элеонора Анатольевна!

 Но не будем брюзжать, все правильно: нынешнее поколение журналистов отвечает требованиям нынешнего общества. 

Григорий ГОРДУСЕНКО

/май 2012/

Конечно же,  курсу 63–68 есть чем гордиться в чистом смысле этого слова (без тени гордыни). Прежде всего – преподавателями. Почти все они перечислены в наших откровениях с небольшой разницей в предпочтениях. Поэтому имена их не повторяю. Я горжусь аурой, которая окружала, защищала наш курс все  пять лет и которая создавалась обоюдно: с одной стороны, преподавательским корпусом, с другой – студенческим сообществом, нами с вами, друзья. Так вот удачно, таким счастливым днём 1 сентября 1963 года «мы все вместе собрались» и так «хорошо сидели», что вспоминаем то время с подступающим к горлу комом от избытка нахлынувших чувств.                                                                      

Что вызывает гордость из сотворённого в собственной жизни? Повторюсь, но это так: окончание МГУ – Главного университета Великой страны, приобретение престижнейшей профессии журналиста. Мне доставляла большое удовольствие, радовала   работа по специальности: завотделом, ответственный секретарь, замредактора, редактор – в районной прессе; 1-й замглавного редактора – ответственный секретарь в газете «Нива России»; замгенерального директора – зам главного редактора издательства «Современные тетради». Самое интересное в этой работе – знакомство и постоянное общение со множеством лиц, их уважение к тебе, к твоей профессии. Несмотря на большие нагрузки в редакции, приходилось заниматься объёмной партийной и общественной работой: несколько раз избирался членом бюро горкома партии, три созыва – депутатом горсовета, «неосвобождённым» председателем горкома профсоюза работников культуры, лектором  общества «Знание», членом  горкома народного контроля и ещё уймы комиссий, советов и пр.

Горжусь с особенной радостью (скажу прямо: счастлив этим), что выполнил главное предназначение мужчины в жизни. Не одного - родил (конечно, сообща  с женой) двух сыновей; и они тоже  постарались: у нас два внука, две внучки-близнецы и правнук. Не одно дерево - я посадил два сада (на родине, на Полтавщине, и у себя в Подмосковье). «Построил» дом - садовый домик, сооружали который, правда, «дяди», но я тоже немало досок прибил, красил, перекрашивал, плиткой мостил дорожки…

Насчёт того, что порадовало в сделанном однокурсниками. Как не восхититься, когда узнаёшь, что твои сокурсники стали писателями (Аркадий Кудря и Михаил Гришкевич), воевали в горячих точках планеты, писали репортажи под свист пуль и разрывы снарядов (Пётр Студеникин и Женя Грачёв, наш любимый бард), стали профессорами (Ира Катрич и Фоза Ошнокова)…

Особенно я восхищаюсь Кирой Прошутинской. Столько лет она на виду у всей страны! Такую ответственную телепередачу ведёт! Её «Народ хочет знать» с привлечением к обсуждению актуальных проблем специалистов, экспертов, депутатов, политологов – это не только фактический материал для использования при подготовке проектов законов, принятии каких-то решений (я нисколько не сомневаюсь, что действенность её передач высока). Её «эфиры», на мой взгляд, – это высшей пробы мастер-классы для региональных тележурналистов и для тех, кто ещё постигает теленауку в аудиториях нашего Журфака. Это достойно лауреата Государственной премии.  Завидное постоянство нашего уважения к постоянству её профессионализма и мастерства импровизации, где это необходимо.

Я горжусь и Ирой Лысенко. Проработать всю журналистскую жизнь в одной «Сельской жизни» –  это же  подвиг. Представить можно, но только с восхищением, что эта женщина воспитывает двух детей, держит дом и что она же с удовольствием мотается по всему Советскому Союзу «ради нескольких строчек в газете». Да, таких профессионалов, как Ира, мобильных, неугомонных, инициативных, с хорошим пером, во всех газетах ценят высоко, берегут, отдают должное. От такого отношения у сотрудницы сил прибавляется, работать хочется ещё активнее. Тут, как говорится, всё взаимно. Не было у Иры повода менять место работы. На таких журналистах и держится мир периодической печати.    

Под стать Ире Лысенко ещё одна Ира – Огороднова. Более 30 лет работает она в «Истринских вестях». Работает творчески, серьёзно относится к любому заданию. Тепло, с благодарностью за их боевые и трудовые подвиги пишет Ира очерки и зарисовки о ветеранах. Интересно освещает социальную тему. Вместе с однокурсницей Огородновой мы проработали в истринской газете много лет. Я пришёл в неё лет на пять раньше. Потом и Ира начала работать корреспондентом. Дальше получилось так, что она сначала сменила меня на должности ответсекретаря, позже – замредактора. Вот в таком тандеме (я – редактор, Ира – мой зам) мы дружно проработали 8 лет до моего перевода во вновь созданную газету «Нива России». Кстати, Ирина Огороднова – заслуженный работник печати Московской области.

Я глубоко уважаю Сашу Чубу. Во-первых, он прекрасный журналист, основательный аналитик, с тонким политическим мышлением. Не будь он таким – не работал бы в «Советском Союзе», важный этап в журналистской деятельности, который Чуба прошёл с честью. Во-вторых, лет семь мы с Сашей бок о бок работали в издательско-полиграфичеком комплексе «Московская правда» на выпусках «своих» газет. Там я узнал его ещё и как надёжного товарища, уверенного в себе человека, хорошего рассказчика, интеллигентного, приятного  в обхождении.

 

 

3. Какая из аудиторий Факультета, какая из комнат общежития тебе особенно памятны? Не потускнел ли под патиной времени блеск таких понятий, как «Психодром», «Бродвей», «Зоологический», «Ломоносовский», «Зона В» и т.п.?

 Аркадий БУЛЫЧЕВ

/из дружеского письма в июле 1972 г./

Знаешь ли ты, как свежее пахло молодой травой, и черноземом, и замшелым красным кирпичом в Александровском саду вскоре после твоего отъезда. Я проходил мимо скамеек, на одной из которых когда-то сидела Маргарита Николаевна и спрашивала у пегого гражданина с обглоданной куриной косточкой в кармашке пиджака: «… а вы из какой организации?» - на что он отвечал: «Не оттуда… из совершенно другой». После этого, вечером, в готическом особняке (я знаю, где он!) произошли удивительные события, закончившиеся предгрозовым вечером на круглой крыше дома Пашкова, который, кстати, побелили, и он засиял над зеленым газоном и свежеразбитым сквером, отражая по вечерам свет звезды с башни напротив. Чудесен был Александровский сад. А я опять жалел – в который раз – о быстротечности времени.

/из алжирского послания в Москву от 14 октября 1967 г./

Я представил, как я приезжаю в Москву – и никого там нет… Потом я представил себя, как я кончу alma mater и останусь один «в бескрайнем небе». Это подобие университетской семейки будет разрушено, сожжено и развеяно на все четыре стороны. И я пойду на все четыре стороны. Я вам, чертям, немного завидую: планы у вас, мысли об аспирантуре. Меня, честно, не тянет в капитаны, а жаль, но rien à faire. Так что перспективы туманны и неведомы.

 Альберт КОЗЛОВ/ноябрь 2009/

ОБЩЕЕ ЖИТИЕ

Пятьдесят лет назад. МГУ. Факультет журналистики. Самоуверенные юнцы в коридорах и на Психодроме. Громко рассуждают «о материях». Старшекурсники снисходительно улыбаются. Мол, знаем, проходили…

Я сижу в 16-ой аудитории и смотрю «спектакль античного театра» Елизаветы Петровны Кучборской. «Это по-научному, вам не понять», - крутится в голове фраза из какого-то фильма. Незаметно для себя заслушался, спектакль увлек. Лишь звонок вывел меня из оцепенения. В тот же день в библиотеке взял «Мифы древней Греции». Взять сразу Гомера не хватило духу. Слишком толстая книга, да еще длинные строчки стихов. Вечером в общежитии на Ломоносовском, когда братва спорила «о материях», я по «Мифам» проходил ликбез по греческой мифологии.

Так началась моя студенческая жизнь в лучшем университете страны.

Первый месяц на факультете – необычное время. Голова не успевала «паковать» массу информации, обрушивавшуюся на нее. И если прикладные науки: фотодело, производство и оформление газеты - были для меня знакомы в той или иной мере по прежнему сотрудничеству в прессе, то к тому, что читали нам Людмила Евдокимовна Татаринова, Александр Васильевич Калинин, Елизавета Петровна Кучборская, надо было привыкать, осмысливать все услышанное.

Если не ошибаюсь, где-то в начале октября Александр Васильевич, ведший в наших, 101-ой и 102-ой, группах семинар, устроил нам контрольный диктант. Мы были обескуражены результатами. Ошибок у каждого было – предостаточно. Лишь Лариса Братицел «умудрилась» обойтись всего тремя. Диктантская кампания прокатилась по всему курсу. В некоторых группах «рекордсмены» набирали до 70–80 ошибок. По слухам, Володя Стоянов переплюнул всех – под две сотни.

- Экие мы грамотеи, - размышлял я. – Как же мы поступили?

Калинин, видя наши расстроенные физиономии, успокоил:

- У нас все так начинают высшее образование. Научитесь писать и говорить по-русски правильно.

До зимней сессии мы втянулись в учебный процесс, утрясались взаимоотношения в студенческой среде. Группировались по симпатиям и интересам. Сновали по коридорам и комнатам общежитий новоиспеченные общественники. Зазывали вступать в какие-то общества, кружки, поддержать какое-то полезное дело, «не быть в стороне от…».

А я как раз стремился держаться в стороне от этой бесполезной суеты. Я пришел в университет за знаниями, а не шустрить в коридорах «по общественной надобности».

Как-то на Психодроме очередной агитатор стал приставать ко мне «не уклоняться», пришлось послать его понятными для него словами. Жора Пархомчук - свидетель моего разговора - подошел ко мне и посочувствовал:

- Чего они все суетятся? Даже выпить не с кем. Ты как?

Так началась моя дружба с Жорой. К нам вскоре присоединился Володя Лебедь, Саша Черняк, Коля Борисов. Потом примкнули два Толи – Баранов и Соболев.

По вечерам часто собирались в нашей комнате. Устраивали «коллективное поедание картошки» со знаменитой вареной колбасой за 2-20 килограмм. Порой громовой смех Пархомчука разносился по коридору. Просунув голову в дверь, заглядывал подозрительно бдительный Толя Бормотов или не менее бдительный активист Юра Косов.

А веселились мы, действительно, от души. Студенты все же. Особенно часто разыгрывали добродушного муромского парня Колю Борисова, очень наивного простака. Он был доверчив и непосредственен, на розыгрыши не обижался. Пожалуй, кроме одного случая.

Познакомился Николай со студенткой с филологического факультета. В выходной день тщательно погладил брюки, побрился, наодеколонился, приготовил фотоаппарат, который взял для практики на «бродвейской» кафедре.

- Куда намылился, Коля? - спросил Володя Лебедь.

Борисов буркнул что-то неопределенное. Но мы уже поняли – на свидание. И пока он ходил в туалет, вытащили из футляра фотоаппарат, а туда засунули валявшийся у нас на подоконнике сломанный динамик от радио. Но он болтался в футляре. Чтобы убрать болтанку, запихали туда пушистую мочалку Николая. Получилось отлично: не болтается, и вес соответствует весу фотика.

Борисов вернулся поздно вечером, не отвечая на наши расспросы, улегся сразу спать. Два дня он не разговаривал с нами. И лишь на третий удалось выудить у него информацию. Как мы и полагали, он ходил на свидание с филологиней. Побродив по центру, парочка вышла к Большому театру. Девушке захотелось сфотографироваться на фоне храма искусства. Коля выбрал нужный ракурс, как учил Евсей Абрамович Иофис на Бродвее, и открыл футляр. Оттуда вывалились мочалка и сломанный динамик. Николай не сразу сообразил, что произошло. Но истеричный хохот подруги и прохожих… В общем, он не помнил, как убежал от театра и целый день просидел в Лужниках…

Честно говоря, нам стало стыдно за грубую шутку. Без конца извинялись. Коля был отходчив. А мы постарались помирить его с филологиней. Правда, мир продолжался недолго. Легкомысленная девица нашла себе нового вздыхателя.

Вторым владельцем койкоместа в нашей комнате был здоровяк из Уфы - Володя Козлов. Рос он сиротой, дополнительных средств ни от кого не получал, жил на 35 рублей стипендии. Конечно, недоедал. Мы старались подкармливать его, но он обижался: «Что я - нищий что ли…» Незадолго до зимней сессии вечером мы ужинали в столовой, Володя взял три гарнира, мы предлагали ему котлеты, он возмущенно отказался. Вышли на улицу.

- Что ел, что не ел, - вздохнул Володя. - Еще бы десяток гарнирчиков навернуть…

- Не съешь, ведь, - возразили мы.

- Съем…

Заспорили «на бутылку» и вернулись в столовую. На раздаче попросили десять гарниров. Девушки-поварихи сочувственно посмотрели на нас и от души нагрузили тарелки макаронами. Еще пять минут назад на гарнир была картошка, а тут макароны. Мы вопросительно посмотрели на Володю:

- Может, не надо. Макароны все-таки. Тяжелая пища…

- Поспорил, назад хода нет, - отрезал он.

Первые пять-шесть тарелок он освободил быстро, а потом стал действовать, как призывал плакат на стене: «Тщательно пережевывайте пищу». Я принес ему чаю.

- Ты запивай почаще макароны. Легче будет глотать...

Володя выиграл пари. Лебедь сбегал на другую сторону Ломоносовского в гастроном за бутылкой и принес кое-чего закусить. Победитель спора расправился с бутылкой (правда, с нашей помощью) и комплектом закусона. Спал он крепко, похрапывал и что-то бормотал во сне. Утром проснулся бодрым и довольным:

- Всегда бы так ужинать…

Он не доучился до конца первого курса, перевелся на заочное отделение.

- Я без сытной еды жить не могу, - сказал он нам на прощание.

После зимней сессии население нашей комнаты поменялось. Перевелись на заочное Саша Черняк и Коля Борисов. К нам подселили желчного, склочного Леву (не помню его фамилию). Много крови попортил он нам. И когда Лебедь попробовал повоспитывать его, Лева пожаловался этажному активисту Толе Бормотову. Тот пришел повоспитывать нас.

- Слушай, - разозлились мы. – Считаешь, мы обижаем человека? Если ты такой жалостливый, возьми его к себе в комнату, койка у вас свободная есть.

Бормотов взял. Позже, он признался:

- Ну и фрукт-банан этот Лева…

На втором курсе в шестом корпусе наш комнатный коллектив опять поменялся: поселились я, Жора Пархомчук, Володя Фомин и Толя Баранов. Жили дружно, никаких проблем. Правда, вскоре Бяша (так звали мы Баранова) слинял в комнату к Репецкому, Дворецкому и Агронскому. У них образовалась дружная команда преферансистов. Трудились они за картами даже на лекциях в 16-ой аудитории и в Зоологической. Забирались на самый верх и играли. А что? И на лекции вроде присутствуют и удовольствие получают. И учебная часть при проверках не придерется: примерные студенты, всегда на месте. Стипендии лишать не за что.

По моим впечатлениям, в «высотке» жить поначалу было хуже. Комфорта, удобств много, а привычного общения, как раньше на Ломоносовском, не хватало. Разбредутся по своим кельям: «амуры», «чай» в узком кругу. Лишь телевизор в холле объединял всех, да и то на время хоккея или футбола.

Правда, постепенно приспособились и к новым условиям жизни.

Мусульманин из Индонезии, Суджоко Пупунг, с которым я жил в блоке, постоянно уклонялся от застолий с рюмкой чая, говорил, мол, аллах запретил пить вино.

- Вино запретил, но в Коране ничего не сказано о водке, коньяке, пиве, - авторитетно заявил я.

Пупунг подумал минуту и обрадовано захлопал в ладоши:

- Значит, аллах на меня не разгневается, если я буду пить водку и коньяк?

- Естественно. И пиво можно.

Притворялся он или действительно не знал о лазейке в Коране, отысканной нашими среднеазиатскими мусульманами, осталось для меня тайной. Но от рюмки он больше не отказывался. Чаще даже инициативу стал проявлять. А некоторые однокурсники, проведав о том, что в нашем блоке можно поправить здоровье, стали чаще заходить в гости. Бывал и наш староста курса Юра Косов.

Пупунг, раньше боявшийся гнева аллаха, осмелел. Я бы даже сказал – распоясался. На рисово-овощных посиделках с земляками, где коронным блюдом была у них печеная скумбрия, появилось новое содержание. «Наверное - сосед мой просветил их по поводу лазейки в священной книге», - решил я. И со мной Пупунг стал обращаться настолько не привычно, чуть ли ни в приказном порядке понуждал меня к застольному общению.

- Алэк, - сообщал он мне новость. – Внизу в столовой есть чешское пиво.

Мы брали на двоих упаковку пива, стоившую чуть больше десяти рублей, и звали Юда и Ларису Гавриловых играть в привезенную Пупугом после каникул из Голландии картежную игру «реми» или в кости. Играли, как правило, пока было пиво. А оно почему-то часто заканчивалась из-за нашего азарта к рассвету…

Эх, веселые общаги… Где все это? Куда исчезли милые глупости, что совершали мы, не особо задумываясь, нарушаем моральные устои социализма или нет. Мы были молоды. А молодости прощается многое. Иначе не интересно жить.

Разве забудешь, как на такси возили мешками сдавать пивные бутыли? Водитель такси был так ошарашен, что отказался взять с нас за проезд:

- Да, вы что, ребята? Вы за кого меня принимаете?..

А как мы играли роль «возмущенных жителей» у китайского посольства! Отлично играли! Причем дважды.

Рядом с китайским посольством была «стекляшка», куда мы ходили попить пивка. В один из осенних выходных я, Жора Пархомчук, Юд Гаврилов и кто-то еще, не помню, сидели в «стекляшке» и мирно разливали из спрятанной в Жорином кармане бутылки. К нам подошел ханыжного вида мужичок в кепке.

- Ребята, вы студенты?

- А что? Разве не видно?

- У меня к вам просьба. - И коротко объяснил суть дела.

Надо было изобразить возмущенных жителей из соседнего с посольством дома, которым надоело видеть антисоветские плакаты и фотографии, заделанные в прочные металлические щиты и установленные на краю посольского палисада, прямо у советского тротуара. Надо было эти щиты ликвидировать. Так сказать, неофициально. Мол, возмущенные граждане сделали. В ответ на бесчинства хунвейбинов у советского посольства в Пекине.

Мужичок привел нас во двор, где уже собралось около десятка «возмущенцев» с автогенным аппаратом. Среди них выделялись вульгарного вида женщина с подбитым глазом и два гражданина, широко распространявших вокруг сивушный запах. Мы разбавили толпу своим интеллигентным видом, и владелец автогенного аппарата – крепыш с военной выправкой - повел пропахшую сивухой толпу в наступление на антисоветские щиты. Мы дружно выкрикивали антикитайские слова, возмущались, пока автогенный аппарат не завалил щиты. Потом их топтали ногами, рвали фотографии и бросили изуродованную антисоветскую агитацию подальше в посольский палисад: все-таки иностранное имущество. Нам чужого не надо.

В следующий выходной мы привычно сидели в той же «стекляшке». Снова появился знакомый мужичок в кепке и без лишних слов призвал нас, ветеранов борьбы с китайской враждебностью по отношению к СССР, принять участие в сегодняшней демонстрации протеста. На сей раз возмущенцев собралось немало. Колонна с «матюкальниками», транспарантами и плакатами вытянулась вдоль Университетского проспекта, а конец ее терялся где-то на Мосфильмовской улице. Нам выдали по десятку пузырьков с чернилами, внедрили в колонну и объяснили, в какие окна посольского дома следует пулять наши «бомбы». Сделали в лучшем виде. А один из бомбардиров-соседей проявил снайперскую точность - угодил в камеру китайскому оператору, снимавшему демонстрацию.

Нам очень понравилось безнаказанно бить недружественные окна, возмущаться китайским козням. Однако демонстраций у посольства больше не было.

А потом наступил день, когда я покидал зону «В». С грустью думал, что не жить мне больше в моей келье. Не будет посиделок до рассвета. Не увижу больше и тех, с кем пять лет продирался через дебри экзаменов и зачетов, с кем гонял на такси во Внуково ради бутыли шампанского, чтобы заполнить до полной кондиции место в своем нутре. Мы уходили во взрослую жизнь. Но надеялись все же когда-нибудь встретиться. А получилось по-другому. Вот уже много десятилетий мы каждый год в День Журфака приходим в скверик «у Ломоносова». Я вижу не стареющие физиономии однокурсников и радуюсь, что мы все еще вместе.

 Олег ШИБКО /ноябрь 2009/

В общежитии на Ломоносовском мне памятна моя комната 428, я там прожил два года. Под патиной времени не потускнели такие понятия, как Психодром, Бродвей, Зоологический, Ломоносовский, зона «В». Особенно памятны первый и последняя в списке.

Ирина ВОЛОДИНА/декабрь 2009 – январь 2010/

Удивительно, как быстро мы освоились на факультете. Еще совсем недавно я была самой счастливой, но очень робеющей перед Москвой абитуриенткой из провинции, которой удалось стать первокурсницей самого лучшего в мире факультета журналистики самого лучшего в мире университета! Просто небывало огромный главный приз какой-то божественной лотереи! Но к концу первого курса мы - уже все из себя такие «опытные» студенты, уже считаем себя вправе полагать, что некоторые лекции не заслуживают нашего внимания и их можно запросто «не заметить» (особенно, когда они идут первой парой), уже рассуждаем о том, что «эти вот «приглашенные» ( т.е. преподаватели с других факультетов, например, помните, политэкономию нам читали лекторы с экономического) не выдерживают никакого сравнения с нашими, родными, журфаковскими и т.д. и т.п.

Сейчас вот я думаю, что такая быстрая адаптация объяснялась не только нашей молодой наглой самоуверенностью, но и ( наверное, в первую очередь) тем, с каким уважением относились к нам на факультете, самим духом нашего замечательного учебного заведения. (Написала «учебное заведение», чтобы не повторять «факультет», и сама удивилась, как не подходят эти равнодушные, безликие слова для обозначения того места, где нас образовывали, и которое мы обожаем до сих пор).

…Конец апреля 1964 года. В связи с предстоящими первомайскими праздниками и приплюсованными к ним выходными днями вырисовываются совершенно непредвиденные «каникулы». Мы валяемся с книгами в руках на кроватях в нашей незабываемой 404-ой комнате в общежитии на Ломоносовском. Мы - это Пани (Людочка Белявская), Леля ( Эллочка Лилак) и я. Четвертый член нашей коммуны № 404 - Фролушка (Тома Фролова) уже начала праздновать - укатила к родителям в свой родной Муром, благо, он недалеко от Москвы.

Так вот, лежим мы себе, читаем программную литературу, наступают сумерки, свет зажигать неохота, да и читать поднадоело.

- Девчонки, а давайте смотаемся ко мне домой! - говорю я.

- Как смотаемся? - говорят они.

- Обыкновенно, на поезде, - говорю я.

- А что скажут твои родители? - говорят они.

- Обрадуются! - говорю я.

Мы вскакиваем, считаем деньги, вроде должно хватить на билеты в одну сторону (помните, билеты студентам продавали за полцены?), и отправляемся на Курский вокзал. Но здесь нас ждало огромное разочарование - поезд, который был нам нужен, уже ушел. Мы слегка порасстраивались, с другой стороны, что теперь делать, не возвращаться же в общежитие, не солоно хлебавши. Решили чего-нибудь «похлебать» здесь же, в вокзальном ресторане.

Короче, проели мы свои денежки, выходим из ресторана и я вдруг слышу скрипящий, хрипящий голос вокзального репродуктора: «Объявляется посадка на поезд номер 95 «Москва - Махачкала».

- Девчонки, а на этом поезде тоже можно доехать! - говорю я.

- Так денег же уже нет, - говорят они.

- А давайте «зайцами» поедем, - говорю я.

- Поехали, - говорит Лелька.

- Вы с ума сошли, - говорит Пани.

Надо сказать, что наша серьезная, не склонная к дурацким авантюрам подруга сопротивлялась недолго, по крайней мере, мы на этот поезд успели.

Только мы устроились в общем вагоне, как началась не предвиденная нами проверка билетов. Мы-то думали, что главное в нашем «заячьем деле» попасть в вагон, а дальше-то он нас уж довезет куда надо.

В общем, в предчувствии вселенской катастрофы (милиция, протокол, и, о, ужас!, отчисление с факультета) затряслись мы как зайцы, уже настоящие, совершенно в прямом, а не переносном смысле.

- И-о, нам, и-о!, - голосом Елизаветы Петровны Кучборской заговорила с нами древнегреческая трагедия.

И вдруг среди этого уже практически конца света кто-то трогает меня за плечо (я сижу с краюшка полки), из соседнего купе высовывается чья-то рука с календарем футбольных игр и голос «не то с небес, не то поближе» произносит:

- Девушки, возьмите, вы обронили!

- Это не наше!

- Ваше, ваше, посмотрите внутри внимательно!

Мы раскрыли этот волшебный журнальчик, а там лежат три билета.

…Ночь мы провели замечательно - стояли в тамбуре, в окошке проносились мимо огоньки, звезды, неясные загадочные силуэты, одна только луна присутствовала при этом в качестве константы. Мы тихонько пели наши студенческие песни, покуривали, болтали.

А на утро, когда мы вернулись в вагон, нас поджидала совсем уж неожиданная беда - какой-то мужик с первого взгляда втюрился в Пани. Нет, конечно, его понять можно, не зря же наши курсовые мальчики через пару месяцев в поезде, несущем нас на целину, выберут Людочку Королевой красоты. И все бы ничего, только ей-то он не приглянулся. И этот гад (о, уязвленное мужское самолюбие!), выходя на своей станции, настучал проводнице, что мы едем без билетов.

И нас высадили. Буквально в двух железнодорожных шагах от вожделенной Горловки. Без денег. До места назначения рукой подать, на междугороднем автобусе минут тридцать, но у входа в автобус стоит воинственного вида бабец с мотком билетов в руках. Ясно, что мимо нее никак не проскочить.

- Девчонки, а поехали на такси, - говорю я.

- ?! - говорят они.

- А родители выкупят, - говорю я.

Оглядываемся, на всей привокзальной площади - одна машина, да и та «ЗИЛ». ( И откуда этот шикарный автомобиль взялся здесь?). Водитель великодушно согласился довезти нас до места за цену, превышающую стоимость трех билетов от Москвы до Горловки. Он же не знал, что у нас никаких денег нет! Приезжаем, я оставляю девочек в залог в машине и бегу на второй этаж с одной мыслью в голове: «Только бы мама была дома!». Звоню, мама открывает дверь, радостные восклицания, поцелуи.

- Ма, дай тридцать рублей, надо девчонок выкупить! - говорю я.

- Какие тридцать рублей, какие девочки, как выкупить? - говорит она.

Каникулы прошли на «отлично». Правда, оказалось, что спать нам негде, потому что именно в это время у родителей гостила моя тетя с мужем и двумя детьми. Но это и к лучшему - впервые в жизни мы жили в гостинице! Полный восторг, мы такие взрослые, независимые, живем в «Люксе», ну, прямо как настоящие журналисты «из Москвы». Утром к нам пришли мои брат и папа, принесли «шампанское», с балкона нашего номера, который выходил на площадь Победы, мы все вместе «приветствовали» демонстрацию трудящихся. Вечером отправились на танцы в клуб Донбассэнерго. Надо сказать, это место славилось в нашем городе как совершенно «элитное», попасть туда можно было только по приглашению. Братик расстарался для гостей из Москвы, добыл заветный пропуск, но… мы не прошли «фэйсконтроль» у дружинников на входе - Пани была в БРЮКАХ! (Пишу и сама не верю, что это все происходило наяву). Ну, эту проблему мы решили быстро - подождали, пока сменится наш строгий законодатель женской моды, подвернули штанины и вперед!

…Отправляя нас в Москву, мама, конечно, выдала нам деньги на проезд, но мы решили сэкономить и купили билеты только до Курска, в расчете на то, что этот город поезд проезжает глубокой ночью и сонная проводница забудет нас разбудить.

Нас, конечно, высадили в Курске, билеты оттуда до Москвы стоили гораздо дороже, чем если бы мы купили полный билет от Горловки. Уж не помню, как мы потом дожили до стипендии.

А собственно, и гадать не надо - в общежитии всегда находились люди, у которых можно было перехватить какую-никакую денежку.

Помнится (это, правда, уже на старших курсах было), выйдешь вечером в коридор общежития на Ленгорах, а там Алик Гнездарев, зажав в руках рубль, взывает: «Кто со мной во Внуково?» Пробежишься по общаге, стрельнешь рубль-другой и во Внуково - там ресторан ночной. «Кутили» мы на свои рубли на полную катушку, туда и обратно, конечно же, на такси. Причем, набивались в машину человек по шесть (благо, тогда наша телесная конституция это позволяла). Иногда, правда, не все желающие помещались. Помню в какой-то раз на обратном пути нас оказалось многовато для одного автомобиля, а на два уже денег не было. И тогда Жека Грачев с неотъемлемой от него гитарой в руках самоотверженно заявил, что он может поехать и в багажнике. Что интересно, таксист с ним согласился. По дороге мы жалостливо кричали ему в багажник: «Жив ли ты, наш благородный друг?». А он нам в ответ песни пел.

Из-за этого же Внуково меня долгие годы мучила совесть. Где-то к концу пятого курса, поддерживая призыв «Кто со мной..», я заняла три рубля у Гамбата Риимингийн, студента из Монголии, который учился со мною в одной группе (десятой). Это уже было время защиты дипломов, какие-то всеобщие суета и волнения, он куда-то съехал из общежития, а на занятия мы уже не ходили. Короче, три рубля я ему не сумела отдать, а это, как известно, нехорошо, вот я и мучилась потом.

Как же я обрадовалась, когда лет через 15 после окончания факультета в нашем доме раздался телефонный звонок и плохо говорящий по-русски голос сказал: «Здравствуй, Ирина, это - Гамбат». Он приехал к нам с Геной, мы всю ночь пили, вспоминали, хохотали, снова пили. И я, наконец-то, отдала ему три рубля.

(Кстати сказать, с каждой выпитой рюмкой Гамбат говорил по-русски все лучше и лучше).

Владимир МИСЮЧЕНКО/декабрь 2009 - март 2011/

Психодром – это струны, неизменно звучащие в душе. Скажу честно, ежегодные наши встречи во многом утратили для меня «аромат и прелесть» не столько из-за переноса с Четвертого Мая на 7 июня, сколько из-за того, что нельзя стало попасть на Психодром. Недавно открыли. Там все другое, кроме лип, в листве которых застряло столько наших исповедей и признаний, столько дыма наших сигарет, что стали они родными. Тут заметил: полвека назад их, липы, легко было обхватить пальцами двух рук, а нынче уже, глядишь, и обеих рук для объятий не хватит. Для меня Психодром место святое, потому как он свято хранит одному ему известные тайны…

Бродвей, реликт американского посольства. Машинопись и незабываемый Евсей Абрамович Иофис. Он буквально заразил – и неизлечимо заразил! – фотографией. Много лет спустя, уже в Академии, зашел в кругу друзей разговор о фотографии, я и сказал, что меня ей учил на Журфаке Иофис. Коллега по аспирантуре, проректор ВГИКа в прошлом и будущем, даже вскинулась: «Что?! Иофис у вас преподавал фотодело?!» Вот только когда выяснилось, что обучал нас «выдающийся теоретик и знаток операторского искусства, профессор, человек чистый и славный» (ну уж об этом-то нам легко было и самим догадаться). Я, случается, захожу на Бродвей: в обновленном здании легко угадать окна, за которыми мы тыкали в клавиши машинок под томную музыку, неизменно вызывавшую у меня ассоциацию с каким-то фильмом о концлагере, где под такую же музыку заключенных вели в газовые камеры. Мелодию я уже забыл, а ассоциация в голове так и осталась, как и клацающий такт «работы десятью пальцами» на десятке машинок.

Как-то, уже в этом веке, по дороге на занятия на Журфаке я зашел в Зоологический музей. Зверушки меня интересовали не очень, агент Ильза с группой школьников того меньше: меня тянуло в Большую Зоологическую, которую я любил почти так же, как и родную 16-ю. Упросил смотрительницу открыть дверь и впустить, сел и… Смотрительница заглянула минут через пятнадцать: не могла понять, что я делаю в пустой аудитории. А для меня-то она пустой не была! Она была полна голосов и народу – весь курс, больше сотни душ. Я вновь услышал голос Юры Кирпичникова: «Вчера в США был убит президент Джон Кеннеди. Давайте почтим его память». Курс встал и молча выстоял скорбную минуту. Слова эти могли произнести пять-шесть наших однокурсников, но произнес – Юра.

Лишь десятилетия спустя я узнал, что в те дни Леня Бабий написал письмо в Конгресс США с выражением соболезнований по поводу смерти Кеннеди. Идеализм? Лене это письмо «аукалось» горько и долго: на факультете, как и в стране вообще, хватало любителей подло «стукнуть» и, топоча ножками, пометать навоз во имя «идеологической чистоты». Но и через десятки лет, когда Леня рассказывал, то в голосе его и ноткой не дрожало сожаление о содеянном. А как иначе? Достоинство немыслимо без права на поступок. А достоинство, мне казалось, витало в воздухе любого помещения, где оказывался наш курс – хоть целиком, хоть «по частям»…

Хвалить 16-ю аудиторию, как любимую женщину, не стану. Но вот что не забуду никогда. Гардероб у 16-ой и тетю Полю в нем. Вечное ее ворчанье на опаздывавших, а потому суетливо спешащих, вечное ее присловье: «Репортеры! У-у, щелкоперы!» … и вечную ее заботу о вешалках на наших пальто, которые она «втихаря» пришивала, пока мы сидели по аудиториям.

В общежитии я бывал очень редко, разы за все годы. Юд Гаврилов называл зону «В» Зверинцем. Может, мне особо везло, но меня там, если и зверь встречал, то удивительно нежный и ласковый. Майя Ган не даст соврать.

Есть еще одно место, которое мне не забыть: Партбюро (номер комнаты не знаю), где мы делали стенную газету «Советский журналист», эту 5-6-метровую простынь из ватмана. Там собирались (и трудились!) Элла Рогожанская (ангел-хранитель и безотказная типография), Аркаша Булычев (какой он написал очерк «Кусок черного сахара»!), Володя Овчинников (он помогал всем, чем мог, особенно любил почему-то клеить заметки), Валера Минашкин (его была идея сделать два ватмана «Наша курсовая работа», где расположились фото пяти или шести родившихся на курсе младенцев во главе со старшей – Машей Катковой), Ира Нечаева (от кого мы старательно прятали «оргтехнику», особенно клей и ножницы, но кому доверяли все случайно залетевшие стихи), Юра Кирпичников (осуществлял общее руководство и философски осмысливал номер, который мы собирались выкинуть), Петр Левшуков (помогал осуществлять общее руководство и добивался осмысленности каждой строчки: «Понимаете? Буквально каждой строчки...Эл, тебя это тоже касается!»), Валера Катков (который вносил в работу размеренность и охлаждал руководящий пыл: "Максимыч, ну ты чего? Все уже в норме".). Туда многие заглядывали. И, конечно же, душа всего дела – Гарри Минаев, талантливый художник, перо и фантазия которого не знали границ. Да разве можно забыть, как садились мы на пол по обе стороны длинного партийного стола, с которого свисала готовая «простыня», пили водку или вино (смотря по тому, что приносил из ближайшего магазина Гарри, который – мастер спорта по гимнастике! - вылезал в окно, куда его обратно с улицы втаскивали Валера с Аркашей), тихо пели и вели бесконечные задушевные разговоры, в которых слова и фразы не имели никакого значения…

Валентина КОСОВА-ЛИТВИНЕНКО

 /февраль 2010/

Пожалуй, самой любимой лично мной аудиторией была 16-я. Может, потому, что с нее все начиналось, а может, потому, что там чаще всего проводил переклички староста курса Юра Косов.

Что касается комнат общежитий, то мне хорошо жилось в окружении подруг и на Ломоносовском (ведь именно там прошли первые студенческие годы), и в зоне «Е», но самая памятная, это, конечно, зона «В», 13 этаж. Какие страсти бушевали там, сколько радости и сколько слез было пролито…

Абдулла ДАГАНОВ/февраль 2010/

Для меня, думаю, и для всех однокурсников, особенно памятной стала шестнадцатая аудитория. Не говоря о лекциях, собраниях, проводимых там, мне особенно памятен день, когда наш любимый преподаватель, выдающийся ученый-литературовед Владимир Александрович Архипов защищал свою диссертацию. Величие его знания и духа с того дня вписаны в моем сердце.

"Психодром", "Большая Зоологическая", "Зона В" и т.д. – эти места, аудитории, общежитие нашей студенческой жизни стали нам близкими и незабываемыми. Каждый раз, когда приезжаю в Москву, в первую очередь я захожу на факультет (хотя журфак ныне перевели в соседнее здание, где памятник М.В. Ломоносову), сижу на скамейке на Психодроме, размышляю, и перед глазами зримо встают годы учебы здесь, дни веселой и беззаботной юности, когда я познавал цену учебе, дружбе, преданности великой Родине.

Юрий РЕШЕТНИК

 /март 2010, март 2012/

Да простят меня друзья мои, но не вызывают у меня никаких чувств вышеперечисленные понятия. Конечно же, как и большинство ребят на курсе, я был безмерно влюблен в прекрасную Людмилу Евдокимовну, восхищался Елизаветой Петровной, затаив дыхание внимал каждому слову на лекциях Великого Левады. Но особое впечатление на меня производили лекции и семинары Дитмара Эльяшевича Розенталя. Это был божественный до мурашек по спине правильный и идеальный русский язык. Для меня, не до конца преодолевшего свой акцент, это было как великое откровение. Разве я могу забыть нашу Анну Ивановну Кайдалову, которая поистине с материнским терпением учила нас писать без ошибок. Если же говорить об аудиториях на  втором этаже, то на память часто приходит первая аудитория. Помните? Из окон той аудитории была «стена кремлевская видна»!

Особенно памятное помещение - Дом культуры на Ленинских Горах, где в течение четырех лет я много часов проводил в репетиционном зале и более ста раз выходил на сцену, играя в составе студенческого театра. С этим театром мне посчастливилось выезжать на гастроли в Венгрию и Польщу.

А сначала - полгода изнурительных многочасовых репетиций на Ленгорах, когда коротенький в пять-шесть реплик эпизод приходилось повторять двадцать-двадцать пять раз и когда заканчивали далеко за полночь. Работали с нами и настоящие режиссеры: Петр Павлович Васильев, ведущий режиссер Малого театра, помощницей у «ПеПе» была Цисана Мурусидзе, выпускница ГИТИСа. Рамазан Ксиров, вспоминая ее, видно, запамятовал: была она молодая и очень энергичная, у нас успела поставить «Двенадцатую ночь» Шекспира. Цисана вышла замуж за югослава, уехала и, говорят, в 70-80-ые годы была одним из лучших режиссеров Белграда. Последним (для меня) режиссером в театре был ныне чрезвычайно знаменитый Петр Наумович Фоменко. Он нам, «старым студийцам», поначалу «не показался». Наобещал в «тронной речи» с три короба: «Мы будем ставить Островского, Горького, Чехова! Мы создадим русский театр!» А поставил, правда, очень неплохо, инсценировку Цезаря Солодаря «Они знали Светлова». Более того, пригласил на премьеру друзей поэта: Константина Симонова, Леонида Утесова, Лидию Лебединскую. Так что нам посчастливилось, после спектакля выпить с эти милюдьми, которые уже тогда, в 68-ом, давно слыли легендами.

Были и иные режиссеры: какой-то Погорелов, Евгений Завадский, сын Юрия Завадского и Веры Марецкой, со своей подругой, актрисой театра Моссовета Еленой Каеранской. В театре в полной мере мы на себе испытали и «тяжелую руку» цензоров от культуры и других органов. За эти годы готовились постановки с полдюжины интереснейших спектаклей, которые нам запрещали на разных этапах, начиная с прогонов и заканчивая премьерой: «Волны тяготения» Ставского, «Слон» Копко, «31 июля» Пристли, «Котлован» Платонова, «Блеск инищета третьей империи» Брехта, «Страна негодяев» Есенина и «Носорог» Ионеско.

Еще лет двадцать пять – тридцать иногда мне снилась сцена, запах кулис И после этого долго ходил с каким-то щемящим чувством.

На юбилейной (40-летие) встрече Любомир Коларов рассказал мне, что часто приводит мои «артистические подвиги» в пример своим студентам, утверждая, что журналист должен не хуже актера держаться перед камерой или большой аудиторией. Наверное, он прав, потому что мое артистическое прошлое помогло мне довольно спокойно почти два года вести в прямом эфире получасовую милицейскую передачу на республиканском телевидении, три года постоянно выступать на всех российских радиостанциях, семь раз у Ларисы Вербицкой на передаче «Доброе утро, Россия» в средине 1990-х. Да и сейчас я спокойно работаю с любой студенческой аудиторией.

Александр АЙЗЕНБЕРГ

 /май 2010/

Почему-то в памяти у меня застряли обрывки, относящиеся к жизни не столько в стенах факультета, сколько вне их.

Вот, например, поездка «на картошку».

Кажется, это было в самом начале второго курса. Или первого? Нет, пожалуй, все-таки второго.

Ведь не весь курс состоял из героев-целинников. Была и второсортная часть общества, где каждый по той или иной причине до целины не добрался. Однако и этим, второсортным, следовало побывать на трудовом фронте. Мы ж советские люди!

Для нас линия фронта прошла через деревеньку под названием Двойня.

Я б, может, это название и не запомнил, если бы оно на было мной увековечено в песне на мотив популярного тогда шлягера «Карелия» в исполнении Марии Пахоменко. В шлягере были, если помните, слова «Долго будет Карелия сниться…» и т.д. А мы распевали:

«Долго будет Двойня нам сниться,

 Будут сниться с этих пор

Горы картошки, грязь по ступицы,

И тарахтящий комбайна мотор…»

Люда Трофимова в подпитии всегда пела «по ступницы», имея в виду довольно мелкую грязь, а я занудливо пытался ей объяснить, где у машин находятся ступицы.

В действительности единственная улица деревни имела местами страшные, заполненные глубоченной водой колдобины, в одной из которых застрял-таки, видимо навсегда, колесный трактор.

Но тропинки вблизи домов были вполне проходимыми, и мы темными вечерами любили по ним гулять. Я, обнаружив в деревенском клубе никому не нужный аккордеон, с грехом пополам пытался изображать на нем аккомпанемент как к вышеуказанной песне, так и к некоторым иным, чем заработал репутацию рубахи-парня. Правда, однажды инструментом вооружился Алик Гнездарев – и оказалось, что играет он гораздо шибче меня. С тех пор я гулял без аккордеона. Зато с Женькой Ростовцевым, с которым мы почему-то на тот момент сблизились. Впрочем, по прошествии еще нескольких дней мы уже гуляли каждый сам по себе. Но с девчонками…

Их, то есть девчачья, хата, разумеется, была для нас центром притяжения.

Чтоб было понятно: нас разбросали по нескольким домам. Два из них, если верно помню, были особенно густонаселенными. В обоих жили одинокие старушки, и их вынудили (видимо, за некую плату) пустить нас на постой с кормёжкой. У одной поселились мы, ребята, семь человек. Спали, естественно, на полу, на тюфяках. Где ютилась бабка – непонятно. Но точно помню, что каждое утро, часов в пять, она с ворчанием вставала к своей блеющей козе.

Кормила нас бабка исправно, но всегда лишь двумя продуктами: отварной картошкой и молоком. Остальное покупали сами…

А через пять-шесть домов от нас жили несколько девиц-красавиц. Именно у них время от времени устраивались «пиры». Это когда, осатанев от картошки с молоком, мы скидывались на что-то более существенное, типа «Московской» и бычков в томате.

К прискорбию своему, не помню, увы, большинства обитателей и обитательниц тех двойненских домов. Из ребят-«сожителей» запомнился один усатый Сергей Григорьянц, уже тогда отличавшийся мрачноватым скепсисом и умением иронично возражать почти по любому поводу. Я, правоверный комсомолец, однажды попал ему под горячую руку, поскольку попытался защищать советскую власть… Обиделся я на Григорьянца и больше с ним не разговаривал. Мне понадобилось еще довольно много лет, чтобы понять, что на свете полно людей, гораздо более умных, чем я…

А знаменитостью тогда был у нас не Григорьянц, а Вася Шураев, забавный парень с красным, словно обожженным, лицом. Вася был предметом всеобщих постоянных насмешек. Но вроде бы не обижался. Или делал вид?.. Наверное, на ребят все же иногда обижался, а на девчат – точно нет.

А ведь и из них я помню только Иру Нечаеву, Ларису Братицел и Иру Катрич.

Однажды во время нашего застолья в «девичьей» Женька Ростовцев вдруг спрашивает хозяйку:

– Теть Мань (или Вер, или Люб), а которая из них красивее?

И нагло указывает на смутившихся Нечаеву и Братицел.

Тетя Маня (Вера, Люба), недолго думая, тычет пальцем в Ирку Нечаеву, которую на курсе и за глаза и в глаза звали Рыжей. У Женьки от неожиданности очки вспотели. Не ожидал он от бабки такой спортивной реакции.

Но решил уточнить: а почему, мол, такое мнение?

На что бабка снисходительно ответила:

– А ты на её волосы посмотри!..

Я, правда, тогда не разделил точку зрения умудренной опытом крестьянки. И стал ухаживать за Ларисой. Но это, как говорится, другая история, герой которой всю взрослую жизнь вызывает у меня чувство крайнего раздражения своей юной глупостью и непростительной бездумной жестокостью…

Впрочем, всё это – что сейчас далеко в прошлом – тогда было еще впереди, в неизвестности.

А в настоящем были «радостные» трудовые будни, когда мы, набирая на сапоги тонны грязи, полусонные волоклись на картофельное поле и с ужасом выслушивали задание на день. Выполнить его (а значит, и заработать копеек тридцать) не представлялось возможным: борозда, которую следовало освободить от картошки, терялась в туманной сырой дали.

Лично для меня самым суровым испытанием стал картофелеуборочный комбайн. В первый раз я бодро взлетел, как на капитанский мостик, на его «верхнюю палубу», где предстояло сортировать бегущие по транспортеру клубни. Казалось бы, что может быть проще!..

Когда часа через два-три комбайнер решил перекурить и остановил свой корабль полей, я медленно, с трудом сполз по железным ступенькам и тихо сел на мешок с картошкой. Весь организм продолжал трястись мелкой дрожью; слух, как у контуженного, улавливал лишь самые громкие звуки; я харкал черной слюной…

В общем, мне эта работа категорически не понравилась. Капусту убирать было гораздо приятней. Но тоже тяжело. Лучше всего оказалось в силосной яме: что-то мы там подбрасывали под трактор, уминавший силос. Главное было – не попасть самому под гусеницы… А в перерыве можно было лечь в этот теплый силос и греться…

Последнее воспоминание о «картошке»: сильная простуда с температурой под сорок и полное отсутствие медицинской помощи. Только теплое молоко. Но организм-то молодой - справился! Через несколько дней, отлежавшись, снова собрался в поле. И тут оказалось, что месяц истек, нас возвращают в Москву…

Ирина НЕЧАЕВА

(из писем В. Байдашину 1967 г.):

15 августа

7 августа наши парни сдавали военку. Приехала с дачи на фак получить летнюю стипендию. Первая морда, которую я вижу, конечно, Грачевская. Целует меня в щечку и начинает объяснять, почему не писал (Женя уезжал в Египет). Аркашка Булычев вслед за Женькой думает меня поцеловать и вдруг смущается. Они сидят над аркой (ИВЯ). Ждут стипендии. Ребята обещали приехать на дачу с пивом и гитарой. Знаю, что не приедут, но все равно приятно.

В учебной части… Во склероз! Забыла как зовут. Не Рая и не Валентина Тимофеевна. Ну, третья. Самая лучшая. Поздравляет (с рождением дочки). Прибегает Клавдия Ивановна и начинает обсуждать детей, их веса, etc. Но мне надо бежать на Горы.За стипендией и, сам понимаешь, зайти к Леньке!

За 15 минут, пока Ленька (Бабий) провожает меня до метро, я выливаю на его бедную голову все накопившееся во мне кокетство. Я смеюсь, строю глазки, говорю гадости и т.д. Ну, ты знаешь, как меня прорывает. Мне сразу становится легче. У меня улучшается настроение. Ленька наверно думает, что я или сошла с ума или влюбилась. Я о нем и не думаю. Я любуюсь собой (ой, какая я плохая). Я упиваюсь своим голосом, тем, что и как я говорю. Что я иду куда-то, что солнце, что я все-таки еще не такая старая. Мне так весело! Но я опять возвращаюсь на дачу…

6 ноября

Новость: (!) Элеонора пишет диссертацию, и вместо нее теперь Калинин (!). Проверок больше не делают. Начинается демократия.

21 декабря

Зачет у Бабушки (А.Г. Елисеева, английский)!  Все трясутся, а я вроде пока не при чем. Через час последний звонок. Все наши бегают по коридору взбудораженные. Ну, вот и мне дали задание толкнуть речь  насчет  спецгруппы и прочих добродетелей.

Последний звонок! Хорошо. Как кто-то говорил, простенько и со вкусом. Нет, мне серьезно понравилось. После последнего звонка мы поехали в общежитие и - сам понимаешь. Ужас, какая я была пьяная. Странно вспомнить. Обнималась с Катковым. Говорила Леньке: «Ну и ханжа я, знаю. Ну, и что». Говорила с Левшуковской женой. Она по-моему была в том же состоянии, что и я. Проводили с Левшуковым (!) психологические опыты (?). Потом сказала Леньке, что изменить мне раз плюнуть и что я уже не раз тебе изменяла, но что он мне не подходит. Что кому еще говорила, просто не помню. Потом мы с Ленькой очень вовремя поругались. Вовремя, потому, что я как раз домой успела к 12.

Села я, это значит, в лифт и думаю, доеду до второго этажа или свалюсь. Где-то на третьем заметила, что рядом стоит Лукошин и изучающее на меня смотрит. Видимо, было видно, что я на пределе. Довел он меня до такси, сунул 5 рублей (?) - и повез меня шофер через Октябрьское Поле (!) на Речной вокзал. Девчонка какая-то еще в такси со мной ехала. Трепались. Хохотали. Она вылезла как раз на Октябрьском Поле, а я стала смотреть на Москву. Господи, до чего хорошо. Снег, иней, сказка!

Валерий КАТКОВ

/май 2010/

ПСИХОДРОМ

Курить вредно, но я не знаю ничего «здоровее» летучих голубоватых пластов, неизменно струившихся под невысокими сводами журфака. Что ж делать, если сигарета, ее горьковатый дымок сводила в круг правых и неправых, эрудитов и тех, кто брал жизненным опытом, сторонников новомодных перемен и тех, кто не спешил кричать «ура!» И все это вместе с голубым дымком выносилось, конечно же, на Психодром, своего рода студенческий клуб, естественно раскинувшийся между дверями нескольких факультетов МГУ, что в те времена делили один и тот же скверик. На том же скверике и четверть века после выпуска, едва сойдясь, мы с привычной горячностью обсуждали злобу дня: «Что там сказал Гавриил Попов на последней сессии народным депутатам?» - «А кто же им будет читать зарубежку? Неужто Кучборскую на пенсию?» - «Говорят, в общежитии предстоит уплотнение. Дела!» - «Нет, Ленком против Современника не тянет» - «А ты «Юнону и Авось» видел? Ну и глохни!» Это высекает искры Психодром.

Покопаться бы в этимологических словарях, да вряд ли есть в них толкование понятия «психодром». Прибегну к народной этимологии. Вторая часть слова очевидна: «дром»: вело-, авто-, космодром, наконец. А «психо» (рискну предположить) родилось из самого тогдашнего нашего речевого бытования - «ну, ты, псих, даешь», «ты – псих, вообще», «все вы психи».

/Из письма В.Мисюченко от 26 мая 2010 г.: «Валер, ты прав этимологически в главном. Но и детали важны. Летом в те годы Психодром заполоняли абитуриенты, как минимум, пяти факультетов: нашего, филологического, ИВЯ, философского и психологии. Можно себе представить, какая психическая энергия бурлила во времена экзаменов (от вступительных до государственных) на этом «дроме»!»/

Так мы общались между собой, таковым, мне кажется, было своего рода лингвистическое проявление шестидесятничества. И два изваянных стража Психодрома - Герцен и Огарев – легко вписывались в эту стилистику молодого буйства, юношеского ревизионизма всего и вся: и они тоже «психи». Особенно, когда их головы украшали, смотря по погоде, то встрепанная ворона, то сбившаяся набекрень шапка талого снега. Надо же, придумали социализм. Вот он перед нами с человеческим лицом, извольте радоваться…

Впрочем, психоэнергия журфака с его доморощенной площадки Психодрома гудела не только внутри факультетских стен. Она долетала аж до казахстанских степей.

Ирина ЛЫСЕНКО/июнь 2010/

Заветнее адресов, чем Моховая, Ленинские горы (если, конечно, не считать Наумовки и Виноградовки в Целиноградской области), я не знаю. В мае на Ленгорах заливаются соловьи, от чистых и совсем близких свистов которых (как показали наши специальные поиски, они неслись из зелени Ботанического сада МГУ) мы просыпаемся в своих верхних этажах общежития, залитых солнцем. Солнце вообще играло в нашей жизни в высотке особую роль. Оно чаще обращало на себя внимание, было как будто поближе к нам. Москва выглядела сказочно в тихих утренних или закатных его лучах. Да и салют смотреть – кто будет утверждать, что есть точка лучше? – десятки цветных фантастических россыпей над столицей. Изумительно!

Мы потихонечку здесь взрослели, шаг за шагом постигали науку общения друг с другом, узнавали цену добру, такту, вниманию, в которых так нуждались. После московской свадьбы (через полтора месяца после целинной) нам с Валерием не сразу определили комнату в общежитии – Тамара Кудричева и Сережа Григорьянц уступили свою. Когда родился у нас Костик, с огромным букетом цветов и запиской ото всего курса в роддом нагрянула «делегация»: Ира Володина, Тома Фролова, Лена Шкондина. Я не знала, как их благодарить! Перед моим приходом из роддома соседка по блоку Люда Вячкилева, Валера рассказывал, самозабвенно, засучив рукава и брюки, драила наш 1414 номер. А ведь никто ее не просил…

Елена ПОПСУЕВА (ШКОНДИНА)

/ноябрь 2010/

Первые два курса пролетели стремительно: полученные знания по мировой литературе, истории партийно-советской печати, русскому языку, так интересно и захватывающе передаваемые нам любимыми преподавателями, постоянно подкреплялись опытом под названием «трудовая деятельность» и просто жизнью. В прокуренных коридорах на проспекте Маркса, в легендарной 16-й аудитории, в Коммунистической, в Зоологическом музее происходил самый увлекательный спектакль, увиденный мною когда-либо, автором которого была стремительная, переполненная событиями жизнь молодежи 60-х, просто жизнь! Этот период всем известен как годы политической оттепели, а для нас, молодежи Журфака (уж что лукавить!), то было время стремительного духовного роста, накопления знаний и нравственного капитала.

…Большая Коммунистическая аудитория. Известный по уже нашумевшим фильмам кинорежиссер Сергей Апполинарьевич Герасимов уже пять часов подряд, сидя прямо на столе кафедры, читает свой новый сценарий. Условное название фильма – «Журналист». Романтика и пафосность профессии, подразумеваются и бойцовские качества, преданность делу и честность поступков. Идут бурные дебаты, мы обвиняем автора в излишнем романтизме, затянутости сцен и других грехах. Думаю, что режиссеру-сценаристу тогда очень пригодились наши критические и едкие замечания: некоторые из нас уже попробовали репортерского хлебушка!

В маленькой аудитории семинарское занятие ведет Павел Иванович Пронин – у него большой опыт работы в печати, за плечами военные годы. Ему чрезвычайно были интересны наши практические работы в газетах, его волновали все нюансы, трудности становления начинающего журналиста. Позже, когда я уже работала в молодежной газете «Комсомолец Донбасса», с ним установилась многолетняя переписка, где он всегда участливо и внимательно пытался помочь, дать необходимый совет. Он часто напоминал нам: «Какая еще профессия делает твою жизнь интересной, полной событий, но часто невыносимо трудной?»

Сейчас уже осознаешь – да, это так. Именно потому мы и теряем так рано своих друзей-коллег.             Рамазан КСИРОВ

/май 2011/

Руслан Котенок и другие

… В комнате (не помню, в каком общежитии, кажется, в «высотке» на Ленгорах) нас четверо. Руслан Котенок, Зива, я, еще кто-то из абитуриентов (не запомнил четвертого). Каждый сидит на своей кровати, обложившись книгами, конспектами. Усердно готовимся к вступительным экзаменам.

Зива (это фамилия) ­– здоровенный детина. Кровать для него как игрушечная. Флегматичный. Говорит вяло, словно нехотя. Руслан в очках. Нежные черты лица. Умные глаза. Весь чистенький, аккуратный, подтянутый. Рассуждает – заслушаешься… Я в  солдатской форме. Приехал сдавать экзамены на журфак МГУ  прямо  из воинской части. Заметил: среди поступающих таких, как я, немало – тоже щеголяют по университетским коридорам в солдатском обмундировании.

Трое из четверых (Руслан Котенок, Зива и я), которые жили почти месяц в общежитской комнате во время экзаменов, – поступили. Четвертому, которого плохо запомнил, не повезло…

С Зивой я учился в одной группе – в 104-й. Через год он ушел. Кажется, на заочное. Запомнил его еще тем, что однажды он дал мне почитать  свой очерк об одном летчике, который совершил подвиг в Великой Отечественной войне. Меня поразило описание воздушного боя. О том, как советский летчик управлял самолетом во время схватки в небе с немецким асом, Зива написал так, словно сам был участником того воздушного боя. Мастерски написал…

Вскоре после поступления из поля моего зрения выпал и Руслан Котенок. Ни в коридорах, ни в аудиториях факультета я его больше не встречал.

Грехи молодости

…Я, студент первого курса, иду домой, в общежитие, что на Ломоносовском проспекте. Иду еле-еле, шатаясь из стороны в сторону. Пьяный вдрызг. Где пил, что пил, с кем пил – один Бог знает.

Вхожу в подъезд общежития, поднимаюсь на несколько ступенек – и падаю. Причем, в сознании. Мозг работает исправно, только тело не слушается. Пытаюсь подняться. Не получается. Глаза закрываются – спать очень хочу. Вдруг чувствую: кто-то берет меня за шкирку, легко, как пушинку, поднимает и несет. Несет, ну, как саквояж, причем пустой. На ходу спрашивает:

– В какой комнате живешь?

 Я называю (теперь-то и не вспомню номер комнаты, в которой на первом курсе мы с Виктором Новиковым обитали; помню, что окнами выходила на дорогу, что вела на станцию метро «Университет»). Этот «кто-то» поднимает меня на второй этаж, вносит в мою комнату и аккуратно кладет на кровать, предварительно спросив, которая из двух моя. Снимает с ног моих обувь, укрывает одеялом. И уходит, сказав:

– Отдыхай.

Я был в таком полусонном состоянии, что не разглядел четко, кто меня, пьяненького первокурсника, поднял в подъезде общежития и отнес в комнату в тот далекий день 1964 года...

Судя по  тому, как он легко меня нес, это был большой и сильный парень. Наверняка, спортсмен. Типа штангиста Жаботинского или борца Медведя. И очень, по-моему, добрый. Не прошел мимо беспомощно валявшегося на ступеньках человека, не перешагнул…

Если он жив, этот «кто-то», кто помог мне оказавшемуся тогда, скажем прямо, в неблаговидной ситуации, – дай Бог ему здоровья и благополучия.

Наш Толюшка

… Где-то возле здания общежития МГУ на Ломоносовском проспекте, прямо под моим окном, идет драка. Слышны шум-гам, мат-перемат. Высунувшись по пояс, выглядываю из окна. Вижу: наш Толя Конев дерется с кем-то. Мы с Виктором Новиковым бежим ему на выручку. Толя, увидев нас, кричит издалека:

– Не надо! Я сам!

Мы с Виктором и несколько зевак из числа прохожих стоим в стороне и наблюдаем за дракой…

Похоже, оба драчуна пьяненькие…

Толя Конев – наш однокурсник, из одной с нами группы – 104-й. Его противник, если и студент, то с другого факультета. Примерно такого же роста, как Конев, только, похоже, помускулистее. Помахав изрядно руками, участники драки, сцепились, пытаясь борцовскими приемами свалить на землю один другого…

Одну характерную закономерность обнаружил я в Коневе почти за год учебы с ним в одной группе и проживания с ним в одном студенческом общежитии: как выпьет – лезет из него какая-то агрессия… Однажды в общаге, в коридоре, пристал ко мне: давай бороться – и все тут. Я отказываюсь, пытаюсь пройти мимо. Он мне дорогу загораживает: «Струсил?!»

Словом, заставил-таки меня бороться. Не знаю насчет «противника», а я, между прочим, в борцовском крае родился – на Северном Кавказе, где мальчишки частенько устраивают в аулах борцовские игры и соревнования. Еще в детстве не раз с братом я упражнялся в этом виде спорта. Так что кое-какие приемчики знал. Вот Конев и попался на один из них: я его, сам падая навзничь, бросил через себя на пол. Конечно, не так резко, чтоб не травмировать, но - в аккурат. Толя упал на спину, на лопатки. Согласно  борцовским правилам, значит…

Когда «наш Толюшка» (так мы его за глаза звали) трезвый – он сама скромность и стеснительность. Очкарик. Тонкая, интеллигентная натура. Очень начитан. Говорит сочно. С достоинством. Сопровождая каждое слово какими-то замысловатыми движениями рук и пальцев. Со своеобразной жестикуляцией.

Еще одно качество Толюшки мне импонировало. Это его резкая, острая реакция на любую несправедливость, от кого бы она ни исходила. Тут он из скромного человека  превращался в непримиримого борца за справедливость! В богатыря!

 Так что мы с Виктором Новиковым, делаем вывод: если наш Толюшка дерется – значит, не зря. Не хулиганства  ради. Просто так драку затевать не будет. Значит, есть за что.

… Где ты сейчас, дорогой наш борец за справедливость? Ты по-прежнему такой же по-юношески непримиримый к негодяям, ко всякого рода нечисти? Однако опасно нынче бороться за справедливость. Зло нынче на коне, дорогой наш Конев. Побереги себя!

Лариса ГАВРИЛОВА

/декабрь 2011/

Долго думала, что послать из воспоминаний. Решение пришло само собой, когда в родной редакции по случаю очередного дня рождения газеты "Одесские известия" поминали Юру, и наш редактор, с которым Юд был очень дружен, сказал: «Знаете, каким он парнем был…».

То, что посылаю, думаю, будет ответом и на вопрос о встречах «на всю жизнь», и о самой памятной аудитории, и о зоне «В», и о легендах курса. Мне кажется, история эта известна очень немногим. Она - быль, ставшая легендой нашей семьи. Сразу же хочу предупредить: если до этих записей доберутся нынешние студенты журфака, пусть НИКОГДА (!) даже не пытаются повторить то, что сделал осенью 1965 года третьекурсник Юрий Гаврилов. Итак,

СВАТОВСТВО ПО-ГУСАРСКИ, ИЛИ 4 «Д»

Из всех наших аудиторий мне больше всего нравилась Шестнадцатая. Она была какая-то очень своя, особенно уютная и родная. Вот и вто октябрьское утро я спешила на лекцию в свою любимую Шестнадцатую. Перед входом на факультет заглянула в почтовые ячейки и обнаружила там письмо от сестры из дома, из Риги. Конверт вскрыла во время лекции (по-моему, то была русская литература в исполнении очаровательной Татариновой), прочитала - и слезы полились сами собой, все поплыло перед глазами… Сестра писала, что очень болен папа: аукнулось ранение, полученное им, капитаном артиллерии, комбатом, на войне во время прорыва блокады Ленинграда.

Отец всегда был для меня самым главным человеком в жизни. Он был из поколения победителей в полном смысле этого слова, и не только потому, что воевал в Великую Отечественную. Целеустремленный и упорный в достижении цели, он всегда добивался того, что запланировал. И результат его усилий неизменно был во благо всем окружающим. Влюбленный в царицу наук –математику, учитель, что называется, от Бога, безмерно щедрой души человек, с которым всегда можно было без обиняков говорить на любую волнующую тему и получить дельный совет и поддержку, причем любому, кто к нему обращался, отец был тем, «делать бы жизнь с кого». В 1965 году папе не было еще и пятидесяти…    

Я еле дождалась перерыва, выбежала на Психодром, села на скамейку у памятника Герцену и опять развернула письмо. Еле сдерживалась, чтобы не разреветься в голос. Кто-то присел рядом со мной, но я не обратила внимания, пока не услышала:

- Что случилось, Лар?

Обернулась. Рядом сидел Юд. Сквозь слезы я попыталась объяснить, что получила тревожное письмо из дома, что с отцом плохо.

- Ты же счастливый человек, - неожиданно сказал Юд. – Твой отец войну прошел и остался жив, он все время был рядом с тобой. И он будет рядом! Фронтовики – народ крепкий, выздоровеет, вот увидишь! А мой отец погиб впервый же год войны, когда немцы рвались к Днепру. Мне тогда и двух лет не было, и я его совсем не помню… Все, что осталось от отца, его фотокарточка.

На занятия мы тогда больше не вернулись. Бродили по Москве, ели мороженое в каком-то маленьком кафе на улице Горького (теперь Тверской), и говорили, говорили, говорили… Юд рассказал мне, что фамилия Гаврилов, как и отчество, достались ему от отчима, одессита, замечательного человека, который усыновил его после войны, став мужем матери. Отца звали Николай Кореньяко. Несколько лет спустя, когда я уже работала корреспондентом одесской молодежки «Комсомольская искра», несколько своих статей я подписала псевдонимом «Лариса Кореньяко».

…В тот осенний день мы приехали домой, на Ленгоры, на 14-й этаж зоны «В», поздним вечером. Тогда я еще не осознавала, что этот октябрь перевернет всю мою жизнь. Что это начало любви. Настоящей, на всю жизнь.

К счастью, Гаврилов оказался прав. Фронтовики – действительно народ крепкий. Папа выздоровел, и самым большим подарком для меня стал его телефонный звонок 7 ноября.

А мы с Юдом теперь все свободное от занятий время проводили вместе. Музеи (особенно любимый Пушкинский), Политехнический с его вечерами поэзии и бардовской песни, выставки в Манеже, неожиданно – «культпоход» в Театр Сатиры, потом –  в Малый, поездки в Сокольники и в Подмосковье, где жила моя бабушка… И памятная выставка хризантем на ВДНХ. Памятная, потому что там мы из-за чего-то повздорили и впервые вернулись в общежитие порознь.

А через пару дней в нашем блоке, в соседней с моей комнате, устроили вечеринку. Я очень быстро оттуда ушла, дежурно сославшись то ли на головную боль, то ли на необходимость подготовки к завтрашнему семинару. Юд остался с ребятами за столом. А я у себя в комнате механически перелистывала страницы какой-то книги, не вникая в содержание.

Через какое-то время в дверь постучали. В комнату вошел Толя Соболев и попросил открыть окно. Лицо у него было тревожное, и я подчинилась. Открыла окно, и буквально через минуту с подоконника в комнату спрыгнул Юд! У меня дыхание перехватило, и я едва не грохнулась в обморок: мозг иголкой пронзила мысль, что он перешел по узкому карнизу из одной комнаты в другую на высоте 14-го этажа! Он подхватил меня, а я колотила кулачками по его крутым плечам и, плача, кричала:

- Сумасшедший! Ты же мог сорваться! Здесь же так высоко!

- Малышка, родная, успокойся! Вспомни, в «Войне и мире» Долохов еще и шампанское на подоконнике пил, а я всего лишь перешел из одного окна в другое.

Тоже мне сравнил! Высоту двух-трехэтажного имения и наш четырнадцатый этаж! Это я подумала, но ему ничего не сказала. Он достал носовой платок, вытер мои слезы и спросил, вернее, прошептал мне на ухо:

- Замуж за меня выйдешь?

Ну что можно было ответить бравому гусару? Конечно же, только:«Да!».

Ни разу за всю нашу совместную жизнь я не пожалела, что ответила тогда утвердительно. Через несколько дней мы подали заявление во Дворец бракосочетаний. Нам назначили дату – 21 января 1966 года. Но судьба продолжала испытывать нас: Дворец в тот раз остался сам по себе, а каждый из нас - тоже сам по себе. Как оказалось, долго показывать характер друг другу мы не могли. И вновь пришли в тот же Дворец бракосочетаний на улицу Щепкина. Регистратор взяла наши паспорта, перелистала и сказала:

- Ребятки, а вы уже у нас были. Вот буква «Д» стоит в каждом паспорте. Чего ж тогда не пришли расписываться? Передумали?

- Да дураки были, - пробурчал Юд.

- Если опять не придете, значит, дважды дураки будете, -рассмеялась регистраторша. –  Теперь-то уже по два «Д» будет.

- Э, нет! Эти четыре «Д» значат совсем другое – «долгая дорога для двоих», - мгновенно отреагировал мой будущий муж.

Наша долгая дорога - сорок два года вместе. И я благодарна Богу за то, что именно с Юдом делила пополам и радости, и горести, и успехи, и печали, и заботы, и тревоги –  все, что выпало на нашу совместную долю. Он был, как и мой отец, из поколения победителей. Я уверена: будь они ровесниками, Юд, как и мой «батяня-комбат», без колебаний вызвал бы огонь на себя под Питером в 1943 году. Отец был талантливым педагогом, Юд был талантливым литератором, всесторонне одаренной творческой личностью. Начав с должности корреспондента в легендарном «Моряке», он затем с равным успехом работал тележурналистом, спецкором «Вечерней Одессы», заведующим редакцией краеведения республиканского книжного издательства «Маяк», заместителем редактора газеты «Коммерсант Юга». За его морскими рассказами и очерками из истории края охотились все одесские СМИ. Была и успешная «кинопроба»: в 1985 году на Одесской киностудии сняли художественный фильм «Две версии одного столкновения» по его сценарию. Фильм стал лауреатом Всесоюзного кинофестиваля.

А вот на пенсию мы с ним оба уходили с одной и той же должности – специального корреспондента областной газеты «Одесские известия» (кстати, это издание насчитывает почти столетнюю историю), где вместе работали уже в двухтысячные годы. И как тут не вспомнить, что моя дипломная работа называлась именно так: «Специальный корреспондент газеты». Юд писал «Взлеты Андрея Вознесенского» (он подробно рассказал об этом в своей книге «Тот самый «Моряк»), а я выбрала чисто газетную тему и раскрывала ее на примере творчества двух известных и весьма уважаемых нами журналистов – Василия Пескова из «Комсомольской правды» и Татьяны Тэсс из «Известий». И так уж распорядилась судьба, что именно эта должность стала для меня главной в журналистской практике. Благодаря ей я объездила в командировках всю Одесщину, побывала практически во всех регионах Украины, а также в городах-побратимах Одессы – болгарской Варне, румынской Констанце, венгерском Сегеде. А когда собиралась в финский Оулу, Юд, загибая пальцы на руке, говорил: «Значит, так: в Варне загорали, в Констанцу плавали… Ну, раз ты едешь в Оулу, я даю добро на Геную». И, когда я вернулась из Финляндии, он передал мне «дежурство по детям» и уехал с побратимской делегацией в Италию.

Мы воспитали двух замечательных детей - дочь Анну и сына Андрея. Как и мы с Юдом, Анна выбрала журналистику (недаром родилась, когда мы были на четвертом курсе): после школы она работала корреспондентом многотиражки Одесского института инженеров морского флота и заочно училась на нашем родном журфаке. В 1993 году Анна вместе с мужем и дочерью Александрой навсегда уехалав США, где жили родственники нашего зятя. А за несколько месяцев до их отъезда состоялась премьера киноленты «Мсье Робина» с Семеном Фарадой, Сергеем Газаровым и Ириной Метлицкой в главных ролях. Романтический фильм-ретро был снят на Одесской киностудии по сценарию Анны и Игоря Классен, нашей дочери и зятя. Главным консультантом их семейного творческого тандема был, конечно же, Юд. Фильм стал подарком родному городу к юбилею: Одесса готовилась отметить 200-летие со дня рождения. Подарок оказался прощальным.

Журналистику выбрала и наша внучка Саша – Алекс, как зовут ее в Нью-Йорке: она окончила колледж, прошла редакционную практику, сейчас работает пиар-менеджером. Ее брат Алька учится в том же колледже на сценарном факультете: свой первый сценарий он написал в 15 лет. А у нашего сына, художника-дизайнера, подрастает дочь Настенька, тоже натура творческая: прекрасно рисует, как ее мама и папа, выпускники художественно-графического факультета Южно-Украинского (читай: Одесского) педагогического университета, сочиняет стихи и сказки, занимается в театральной студии.

Вот это и была наша главная с Юдом гордость – дети и внуки. И как же надломила нас обоих трагедия 2001 года, когда погибла дочь, Принцесса Анна, как он ее называл. И как же сегодня нам не хватает его самого, мудрого и чуткого мужа, отца, дедушки Юры. Он любил повторять: «Не откладывайте на потом никаких дел. Потом ничего не бывает!»  И на один из наших свадебных юбилеев я подарила ему стихи, которыми хочу закончить свои, извините, несколько сумбурные воспоминания.

Ничего не бывает потом.

Все сегодня, вчера – не когда-то. 
И написано Вечным пером –
«Завтра может быть только расплата:
За сегодняшний день без забот,
За вчерашние мысли шальные,
За поступки наоборот,
И за слово, что боль причинило,
За ошибки, кривые пути,
Нежеланье себя найти,
За несказанное «Прости»…
Но, мой Бог, за любовь не суди!

 /Из отклика И. Лысенко от 20 декабря 2011 г: «Как здорово, талантливо написала Лариса! Очень тонко поведала о самом сокровенном, что, точно, не каждому по плечу. Спасибо огромное»./

Владимир БАЙДАШИН

 /март 2012/

Из аудиторий, пожалуй, 16-я. Потому что там можно было, как правило, лицезреть все милые лица курса, там читали незабываемые лекции Кучборская, Шведов, Татаринова, Калинин.

Еще вспоминается Бродвей. Кстати, совсем недавно узнал происхождение этого названия  дома с аудиториями на отшибе. Раньше, с чьей-то подачи, думал, что он зовется так потому, что расположен рядом с улицей Горького, «Бродвеем», по нашим понятиям). Оказалось нет. Я.Н. Засурский в одном из недавних интервью так об этом рассказал: «Нам удалось получить помещение около строящегося тогда «Интуриста»; теперь там построили новый отель. Это был небольшой домик, который раньше принадлежал проректору по хозяйственной части по фамилии Брод. Поэтому это место называлось «Бродвей». И там у нас появились радиостудия и телевизионная студия, и мы начали заниматься подготовкой журналистов». Правда, наша группа там занималась английским, фотоделом и стенографией.

Зоологическая аудитория навсегда запомнилась лекциями Юрия Александровича Левады. Ну и, конечно, Психодром, бессмертный Психодром, где мы толклись, можно сказать, с утра до того часа, когда нужно было возвращаться в общежитие на Ленгоры.

Навсегда осталась в памяти и «Зона Б» (жил там в одном блоке с Сашей Чубой), и общежитие на Мичуринском, где жил в одной комнате с Геной Угольниковым, Ваней Разумковым (ушел на 1-м курсе, женившись на москвичке) и монголом Намсрайжавом Намдагсуреном. Монгол оказался очень полезным человеком, им посольство приплачивало к стипендии и у него всегда были деньги, которые мы с удовольствием у него стреляли, правда, всегда отдавали. Единственный негативный момент был, когда к нему приходило все монгольское землячество нашего курса, они что-то обсуждали и гоняли чаи, - нам приходилось уходить из комнаты. Хуже было, когда они готовили коллективную похлебку из своего привезенного из Монголии сушено-вяленого конского мяса. Запах был такой, что от него сбегали не только мы, но и все соседи по этажу. Это было даже хуже запаха, что исходил с кухни, когда там вьетнамцы жарили селедку. Как потом рассказывали сами монголы, это их мясо готовилось по древнему монгольскому рецепту: мясо, нарезанное длинными тонкими кусками, клалось на круп лошади под седло, потом на этой лошади ездили целый день, чтобы мясо пропиталось конским потом, а после его высушивали. Приготовленное таким образом мясо хранилось весьма долго, его не брала никакая зараза. И монголы ели его за милую душу, да еще пытались нас угостить. Но мы даже тогда, когда закусывать было нечем, не могли преодолеть в себе стойкое нежелание попробовать эту «закуску».

Мая ИГНАТЕНКО

/апреля 2012/

СЕКУНДА СЛАВЫ

16-я аудитория. Огромное чрево, в котором пульсирует, бурлит и постоянно перемешивается аморфная биомасса. Жадно заглатывая тот питательный бульон, который бесперебойно доставляется ко всем его органам чувств, это скопище разнородных организмов постепенно наращивает серое вещество и обретает коллективные признаки.

Я, новенькая, сижу на самом верху многоярусного амфитеатра и чувствую  себя гадким утенком среди этих умных, талантливых и уверенных в себе студентов. Погруженная в невеселые мысли, я не сразу понимаю, почему, прервав лекцию,  профессор Розенталь задает один и тот же  вопрос

- Ну и, как же называется эта особая форма имени существительного?

Аудитория молчит. Розенталь дает наводку, перестраивает формулировки — безрезультатно. Я знаю ответ, но стесняюсь выкрикнуть. Мне жалко Розенталя и стыдно за нас. Явно разочарованный преподаватель пробует ещё раз:

- Это архаичная форма, она ещё сохранилась в украинском языке...

В этот момент у меня в ушах раздается голос бабушки Ульяны, которая всегда окликала моего папу так: «Марку, сынку...».   «Клычна форма», - чуть было не брякнула я и едва слышно пискнула из своего  райка:

- Звательная...

- Ну наконец-то, - устало выдохнул Дитмар Эльяшевич.

Две соседки удивленно оглянулись на меня...

С аудиторией в Зоологическом музее связаны другие воспоминания. В перерыве Элла Рогожанская часто тащила меня в зал, где были выставлены чучела обезьян. Там мы выбирали какого-нибудь примата и обязательно находили в нем сходство с кем-то из наших знакомых, а потом помирали со смеху. Много позже, когда пришла мода на восточный гороскоп, Элла объяснила свою смешливость тем, что родилась в Год Обезьяны. Пару раз я её подставила: прячась за барьером во время лекции, подпрыгивала на полусогнутых ногах, вытягивала губы трубочкой и тихонько ухала, Элка взрывалась таким безудержным  хохотом, что её тут же изгоняли из аудитории...

Запомнилась маленькая классная комната, где в течение нескольких лет у нас проходили занятия по гражданской обороне. В ней сталкивались два мира - студенческой вольницы и армейской дисциплины. Вероятно, военно-медицинское учебное заведение делало из наших преподавателей сначала офицеров, а уже потом врачей.

- Головачева, расскажите об оказании первой медицинской помощи при попадании на кожу отравляющего вещества.

И надо было видеть, как поднималась со своего места Майя!Медленно и эротично изгибая бедро, она выходила из-за стола, долго поправляла безукоризненную прическу, мечтательно смотрела в окно, потом нехотя отрывалась от этого занятия и, простодушно глядя на преподавателя, лениво произносила  всего два слова:

- Первые помоща...

Продолжать фразу ей не было нужды, потому что тут наступала очередь преподавателя. Он буквально вскипал от негодования, какое-то время на его лице отображалась внутренняя борьба... Но реакция в  этом котле была все-таки управляемой.

Помню одного капитана (помню и фамилию, но не скажу), который начинал занятия с того, что интересовался, почему спит студентка Фролова. А Тома действительно встречала его каждый раз одинаково: лежала щекой на столе, укрытая  копной вьющихся волос.

- Фролова, - скучно, без эмоций и в нос окликал капитан.  

- Не трогайте её, - умолял кто-то из наших, - у неё ведь двойня. Близнецы не давали ей спать всю ночь...

Суровый капитан издавал примиряющее ворчание и оставлял Тому в покое. Так и осталось неразгаданным, что им двигало - сострадание, растерянность перед беспробудным анархизмом или просто мужская симпатия...

Несколько лет спустя, накануне празднования, кажется, 30-летия Победы, редакция журнала «Советский Союз» поручила мне написать о военных медиках Великой Отечественной. Эскорт ординарцев препровождал меня к главному руководителю военно-медицинской службы страны и в этот момент в углу огромного предбанника среди ожидавших приема офицеров, которые недовольно рассматривали наглую штафирку, я заметила нашего капитана. Надеюсь, он меня не увидел...

Кстати, генерал-лейтенант мой материал не завизировал: ему не понравилось слишком свободное изложение темы. Но редактор, поэт Николай Грибачев, оценил именно это качество статьи, и решил опубликовать ее без визы...

Ну и, наконец, какой же выпускник журфака не любит свой Психодром! Туда мы приходили и переполненные ликованием после сдачи экзамена, и огорченные провалом, там находили утешение и надежду. Это была самая настоящая  групповая психотерапия с использованием метода межличностного воздействия людей одного возраста, интеллекта и интересов. Не случайно потом каждый год после встречи в ресторане или кафе наше коллективное бессознательное стремилось туда, где нам когда-то было так хорошо. Правда, к тому моменту нам и так уже было неплохо, но хотелось ещё лучшего. Помните, как через некоторое время на наши дикие вопли откуда-то из задворок «Националя» появлялся страж порядка?

И тогда мы доставали из рукава наш главный козырь в форме (хотя и без формы)  сначала капитана, а затем майора, подполковника и, наконец, полковника Решетника. Юра неспешно подходил к стражу и на какое-то время получал индульгенцию. Так что к метро мы отходили с достоинством.         

Жаль, что у нас по-прежнему стараются избавиться от старых и насадить новые традиции. На доске нашей памяти уже перебили дату 4 мая на 7 июня, а демократические тотемы нашего Психодрома - Герцена и Огарева - подменили монументом державного мужа Ломоносова, основоположника буквально всех наук. Впрочем, мне как рифмоплету он не совсем чужд: как-никак изобрел силлабо-тоническое стихосложение...

/Реплика В.Мисюченко от 8 мая 2012 г.: «Май, ты права: на Психодроме звон «Колокола» доносился даже до тех, кто не знал, с какой стороны стоит Огарев, а с какой – Герцен. Только и Ломоносов нам близок не меньше, даже если б не писал «Гимна бороде». Думаю, пишущим очень стоило бы хранить в памяти его «Рассуждение об обязанностях журналистов при изложении ими сочинений…», увы, давно забытое. А он ведь рассуждал и о свободе мыслить: «Нельзя не знать того, что злоупотребление этой свободой причинило очень неприятные беды, количество которых было бы далеко не так велико, если бы большинство пишущих не превращало писание своих сочинений в ремесло и орудие заработка средств к жизни, вместо того, чтобы поставлять себе целью строгое и правильное разъяснение истины. Отсюда проистекает столько рискованных положений, столько странных систем, столько противоречивых мнений, столько отклонений и нелепостей, что науки уже давно задохлись бы под этой огромной грудой, если бы учёные объединения не направили своих совместных усилий на то, чтобы противостоять этой катастрофе». Тебе, Май, практику и теоретику популяризации науки это, наверное, ой как близко…»/

Гений УГОЛЬНИКОВ

/апрель 2012/

Из самых памятных мест на факультете - это, конечно, 16-я аудитория, потому что именно в ней услышал массу нового, интересного и полезного, и незабвенный наш Психодром, где происходили главные встречи, обсуждения, где принимались решения о походе в ресторан или пивбар, где влюблялись и расставались.

А сколько у нас было и есть замечательных ребят - это же просто невообразимо! Наиболее близкие мне во время учебы на факультете, а многие и потом - это Володя Байдашин, Володя и Алла Овчинниковы, Юра Кирпичников, Петя Левшуков, Женя Грачев, Валера Катков, Володя Пичхадзе, Алик Гнездарев, Саша Чуба, Женя Ростовцев - да разве всех перечислишь!

Особое место в моей жизни занимал Виталий Ган. Мы подружились не сразу, где-то к концу второго курса, и оставались друзьями до самого его ухода. Встречались и общались и в Москве, и в Египте, и в Штатах. Как-то Виталий, который всегда хотел казаться циником (и иногда ему это удавалось), сказал, что мы дружим не потому, что у нас сходство характеров, а потому, что мы «два чудака (он употребил немного другое слово), которые примерно одинаково смотрят на этот затраханный мир». Не знаю, но скорее всего он был прав, особенно в последнем определении.

 Григорий ГОРДУСЕНКО

/май 2012/

Памятных мест много. Но для меня они связаны прежде всего с учебой, а потому о ней и речь. С первого же семестра у меня не заладилось с немецким языком, дошло до того, что в конце семестра вырисовывался общий неуд. А это - лишение стипендии.А я и так из-за безденежья никогда не брал в столовой салаты, первые и вторые блюда чередовал: сегодня ел первое, завтра – второе. Ужин (картошка вприкуску с квашеной капустой) готовил в общежитии. Денег вечно не хватало, и я постоянно занимал и перезанимал их в долг. Основными моими «спонсорами» были: Пупунг Сиджоко Сарипулоно, Саша Фёдоров, Юра Косов (мы жили вчетвером в 322-й комнате 2-го  корпуса на Мичуринском проспекте), Гамбат, были и другие. Я был очень щепетилен: надо было завтра отдать долг Пупунгу, а у меня остались копейки, – брал деньги у кого-то еще, кому возвращал долг в срок тем же способом. Были и просветы, когда возвращался с каникул с энной суммой в кармане (то брат пятёрочку подкинет, то сестра, то дядя, то тётя…). Тогда уже я мог спонсировать безденежных сокурсников.

Стипендию я сохранил – пересдал. А дальше повезло: занятия по немецкому языку в нашей 107-й группе стал вести Эдуард Елизарович Иванов. О, это был преподаватель от Бога! Спокойный, мягкий по характеру, иногда даже застенчивый, улыбчивый, ровный в  отношениях со всеми студентами группы, он был интеллигентно твёрд в требованиях к изучению языка. Нет, его не боялись – его уважали, с ним дружили (разговоры «про жизнь», совместные походыв вечерние кафе и т.п.). Объяснял Иванов доходчиво, но если видел, что кто-то на занятиях «не врубился», работал с таким студентом индивидуально. Плохо учиться у него, не проявлять интерес к преподаваемому им языку было подобно нанесению обиды. Я почти полюбил «его» немецкий язык. Как приятно было, когда постепенно все легче и легче давались переводы учебных текстов с редким заглядыванием в словарь, когда, сидя на скамейке в Александровском саду, я мог позволить себе с умным видом прочитать в немецкой газете пару небольших заметок…

Финал же был таков. На последнем, выпускном, экзамене по немецкому языку возбужденный Эдуард Елизарович, обращаясь не столько ко мне, сколько к комиссии, дважды произнёс: “Ausgezeichnet! Ausgezeichnet!” («Отлично! Отлично!»).

«Отлично» по немецкому в группе Э.Е. Иванова, успешное прохождение курса военной кафедры, тоже на немецком языке, у подполковника Левицкого… Наверное, это подвигло специальную комиссию включить меня в «группу трёх» (Руслан Котенок, Юра Игринёв и я) для отправки в Группу советских войск в Германии «для прохождения службы» в качестве переводчиков. Увы! Моё голодное и холодное военное детство снова подвело меня: не прошёл медкомиссию…   

Ко всем предметам, изучавшимся на факультете, я относился серьёзно. Раз предусмотрены программой  – значит в практической журналистике их знание должно было где-то пригодиться. Но усвоить столько материала, «поднять» столько всякой литературы – тяжелейший труд, его надо было как-то распределять, чтобы мозги не свихнулись. И вот после лекций, погуляв с час в Александровском саду, съев, если было на что, любимое мороженое, я направлялся в Ленинку. Работал до закрытия  читального зала. А в выходные, праздничные дни, занимаясь в общежитии, пользовался книгами из факультетской библиотеки. В высотном здании мы жили с Юрой Косовым в 40-ом  «пенале» 12-го этажа. Так вот книг набирали столько, что они стояли стопками даже на полу, у кроватей. Проходить надо было с осторожностью, чтобы не задеть их.

Кстати, эта комната 1240 остается памятной в моей жизни ещё и потому, что 18 октября 1965 года рано утром Юра Косов сдёрнул с меня одеяло с возгласом, переполошившим соседние комнаты: "А ну вставай! У тебя сын родился, а ты дрыхнешь, совратитель хороших женщин..." Это Юра сходил на этажный "пост" и выудил там телеграмму от моей жены Галины, которую мы ждали. Там был также вопрос "Как назовём сынишку?" Мы с Юрой перебрали несколько имен и остановились на Александре...

Любимыми предметами у меня были современный русский язык, стилистика русского языка, все литературы (особенно зарубежная – почти целина для меня),  введение в литературоведение, литературное редактирование, производство и оформление газеты. Не могли не нравиться Александр Васильевич Калинин, Людмила Евдокимовна Татаринова, Елизавета Петровна Кучборская, Борис Иванович Есин, Юрий Филиппович Шведов, Владимир Александрович Архипов, Анна Ивановна Кайдалова… О каждом из них уже сказано немало добрых слов. Добавляю к ним букет своих восторгов.

Хочу возразить Сергею Григорьянцу, нелестно отозвавшемуся о Кучборской. Да, доля эксцентричности в стиле Елизаветы Петровны была. Но разве она не затмевалась громадой её таланта на примерах античных текстов вести с нами диалог о смысле нашего бытия, о месте в нем чести и подлости, великого и убогого, таланта вести такой диалог в игровой манере, таланта той же жестикуляции, дополнявшей всё действо новыми гранями артистизма. Вспомните: мы не только завороженно слушали её лекции, но и зачарованно следили за её поистине артистической игрой. Иногда казалось, что её перевоплощению рукоплещет амфитеатр древнего римского Колизея…

Постижение журналистики как профессии для меня, крестьянского парня, было фантастически интересным процессом. Интерес многократно, буквально с каждой лекцией, с каждым семинарским занятием, возрастал благодаря нашим замечательным преподавателям. Но это всё же была теория. Хотелось же с самого начала учебы в Университете знакомиться с практикой маститых журналистов, из их уст услышать рассказы о личном опыте, о творческих лабораториях. Я чуть ли не регулярно ходил на встречи в ЦДЖ, в ЦДЛ, в Политехнический музей. Слушал многих: Эренбурга, Рябчикова, Пескова, Гудимова…

Приведу по своей записной книжке слова Ильи Григорьевича, сказанные им на встрече в ЦДЖ 8 октября 1963 года: «Журналист должен писать материал в газету и иметь перед собой образ читателя. Вспомните, как в юности каждый из нас писал письма любимой девушке, имея перед собой её образ… Мы подбирали самые красивые, самые образные слова – лишь бы добиться её любви, дружбы…

Так и вы должны писать корреспонденции, имея перед собой образ  читателя. Вы же, наоборот, имеете образ редактора».

Помнятся, конечно же, и встречи с писателями и поэтами в 1-й аудитории (той, откуда, как верно заметил Юра Решетник, «из окна площадь Красная видна»). Я был в восторге от встречи с Владимиром Солоухиным. Его «Владимирские просёлки» и «Капля росы», прочитанные мной ранее, покорили правдой жизни, лиризмом, которым была овеяна даже эта тягостная жизнь. Но ещё важнее для меня был стиль писателя: та же русская лексика, да вот  только слова отобраны не затёртые, играющие  яркими, весёлыми гранями, а уж как искусно вплетены они в текстовую ткань… Такое дано только таланту. 

А наши бега наперегонки к тем местам, где должны были выступать тогдашние кумиры: Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Окуджава… И как не вовремя эти бега пресекались конной милицией… Это тоже было постижение профессии журналиста,    на практике  мы  убеждались: журналист – общественный деятель, там, в гражданском обществе, основные его интересы и там чаще всего требуется от него защита людей от произвола, от  попрания закона и гражданских прав.

Благодарным порывом будущего журналиста было… нет, не  изучение, так очень серьёзно и глубоко, но - прикосновение к различным видам искусств. Даже первичное ознакомление с работами Мастера – художника, ваятеля, певца, балерины, скрипача, архитектора – оставляло заметный след в душе, побуждало к размышлениям, ассоциациям и влекло к новым встречам с Прекрасным. Помню, как я увлёкся увидеть и услышать в Москве всё самое-самое. Если иду в Большой на «Евгения Онегина», то чтобы партию основного героя непременно исполнял  Георг Отс, а если на «Лебединое озеро», то чтобы Одетту-Одиллию танцевала только Майя Плисецкая. 

Театры, выставки, музеи, концерты известных певцов, ВИА, парки, старинные улицы,  – многое из этого  было просмотрено, прослушано, изучено. И хотя нельзя объять необъятное, как точно определил Козьма Прутков, польза была несомненная, это влечёт всю жизнь. 

У меня есть стихотворение «Ночное небо», его первая строфа звучит так:

                Млечный Путь инкрустирован звёздами, 

                Величав и могуч этот вечный Поток.

                Высь ночная Волшебником создана, 

                Путешествовать в ней – слышать космоса ток.

Я счастлив, что окончил Журфак. Он действительно был Центром передовой мысли, демократизма, вольнолюбия. В одном интервью Ясен Николаевич Засурский сказал: «Мы тоже получали руководящие указания сверху, но игнорировали их, делали по-своему». Пока будут храниться традиции Университета Михаила Ломоносова, он будет выпускать лучших специалистов всех областей знания.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

4. Ты помнишь тему своего диплома? Имела ли она какое-либо отношение к тому, чем ты занимался четыре с лишним десятка лет после Университета?

Юрий ГАВРИЛОВ /Из книги «Тот самый «Моряк». По следам Паустовского в Одессе», 2008 г./

Заранее на справочном щите возле нашего деканата вывесили предложенные кафедрой темы дипломных работ. Одна из них сразу заинтересовала меня: «Печать Одессы».

… Тема меня удивила: что там можно исследовать? Но седой профессор кафедры истории журналистики хитро посмотрел на меня сквозь толстые очки и сказал:

- А вы зайдите в Библиотеку имени Ленина и спросите там.

И я зашел (благо, все годы учебы мы были абонентами Ленинки). И спросил…

- Вас что-то конкретно интересует? – спросила меня библиотекарь.

- Да, - наугад сказал я. – Газета «Моряк».

- Правда? – удивилась она. – Тогда у меня для вас есть еще кое что.

И подарила мне фотокопию газеты «Моряк» № 1 за 1911 год.

…Вы можете себе представить, какую интересную работу можно было бы написать?! Я уже представлял, как пишу кандидатскую диссертацию, выпускаю книгу по этой теме. Увы, нетерпеливое мое желание оказалось невыполненным…

Я не мог заняться очень объемной темой дипломной работы «Печать Одессы» по простой житейской причине. К тому времени я уже женился, и женой моей стала сокурсница, которую я, любя, называл Малышкой, и у нас на четвертом курсе родилась дочка Аннушка… Государственные экзамены нам с женой пришлось сдавать по очереди. Она сдает, а я гуляю с коляской в Александровском саду вдоль Кремлевской стены. Потом она спешит с факультета мимо Манежа мне на смену, и я передаю ей коляску с Анкой, а сам иду на экзамен.

О серьезной дипломной работе, которая могла бы стать началом диссертации в таких условиях не могло быть и речи. Так что мы выбрали темы, которые нам показались не особенно сложными. Жена остановилась на теме «Специальный корреспондент газеты» и делала ее на опыте тогдашних спецкоров «Комсомолки» и «Известий» Василия Пескова и Татьяны Тэсс, над очерками которой плакали домохозяйки всего Союза.

… Я выбрал тему, предложенную кафедрой советской литературы: «Взлеты и падения Андрея Вознесенского». Но категорически отказался от «падений»… На защите яблоку негде было упасть. Кто-то из членов комиссии задал коварный вопрос:

- Вам не кажется, что жизненная позиция Вознесенского – с левым уклоном?

Я сказал:

- Отвечу, как ответил бы Маяковский: «Но не левее сердца!»

И получил овации, а потом и рукопожатие самого Андрея, который пришел на защиту.

… Гораздо позже, уже в семидесятые годы, когда Андрея Вознесенского приглашали на встречу с журналистами «Моряка», я напомнил ему май 1968 года и то, как он пришел на защиту моего диплома. Конечно, он не помнил мою фамилию, а о том, как я отказался от «падений» в дипломной работе, сказал: «Мы, шестидесятники, навсегда остались такими». И автограф мне оставил замечательный: «Андреичу от Андреича».

 Альберт КОЗЛОВ/ноябрь 2009 г./

СВАТ МОЙ, ДИПЛОМ

После четвертого курса на практику я пришел в газету «Водный транспорт». Главный редактор, Дмитрий Петрович Белых, узнав, что я закончил мореходное училище, направил меня в морской отдел и приказал редактору «погонять» студента по пароходствам. «Гоняли» без жалости. Командировки в Новороссийск, Одессу, Мурманск и даже во Владивосток я отработал, как сказали на одной из летучек, - продуктивно.

В конце практики Белых вызвал меня и спросил, где я собираюсь работать после МГУ. Я пожал плечами и тогда он предложил:

- Может, к нам придешь?

Я объяснил, что у меня нет московской прописки.

- Женим, - отрезал Дмитрий Петрович. - Знаешь, тебе скоро диплом писать, не мог бы проанализировать нашу газету. Как мы освещаем работу морского флота, ход социалистического соревнования, передовые начинания. Сам все собираюсь этим заняться на досуге, да досуга у меня практически не бывает. А тебе, как говорится, карты в руки. Большое дело бы сделал… Материала еще подсобираешь в командировках. Организуем нужные поездки.

Весь пятый курс я работал в газете. В штате. Оформляли временно на два месяца, затем недельный перерыв и опять брали на два. Одновременно и учился. Ходил на семинары, иногда даже на лекции, благо занятиями пятикурсники не были перегружены.

Диплом я сделал, защитил, женился. Получилось - как по маслу. Копию диплома отнес Дмитрию Петровичу, и тут же был зачислен в штат сразу старшим корреспондентом.

Но случилось несчастье – неожиданно умер главный. Его любили в редакции и очень жалели о потере.

«Новая метла», Юрий Александрович Гришин, с виду суровый человек, знакомился с каждым сотрудником обстоятельно. Меня вызвал одним из первых. Молча полистал мое личное дело, копию диплома, хранившуюся в деле, и предложил:

- Не хотите ли возглавить морской отдел? Почитал ваш диплом, акценты в нем расставлены правильно. Так что? За дело?

Чего-чего, а такого оборота я не ожидал от беседы. Стал ссылаться на отсутствие журналистского опыта, приводил еще какие-то оправдания.

- Ну, хорошо. Даю полгода на мужание. А там уж – к рулю.

Но рулить не пришлось. Гришина тоже не пощадил инфаркт. Опять появилась «новая метла». Отставленный начальник управления кадров Московского речного пароходства. Уже при первой встрече с коллективом он, широко улыбаясь, заявил:

- Моя фамилия Среднев, значит во всем я средний. Не люблю отставать, не люблю забегать вперед паровоза. Будем работать спокойно, усидчиво.

Тихо сотрудники гоняли чаи, информацию больше добывали по телефону, в командировки выезжали редко. Мне эти тишина и спокойствие хорошо запомнились. В лучших «перьях» оказались те, кто привозил из вояжей главному презенты. Тот принимал их как должное, не брезговал ни пачкой импортных сигарет, ни бутылкой виски или банкой крабов. А так как я «слонов» ему не возил, то сидел больше в редакции и потихоньку искал себе новую работу…

Нашел быстро. Как ни странно опять помог мой диплом. Поясню. Собирая для него материал, я дотошно разбирался в кухне организации социалистического соревнования, различных починов, ведения кампаний на газетных полосах и т.п. новаторств. Я стал, по мнению работавших со мной, знатоком этой проблематики. Действительно, на своем журналистском веку я раскрутил достаточно всяких «патриотических» начинаний.

Когда уже забурелым журналистом работал я редактором отдела в «Строительной газете», как-то вызвали меня в ЦК партии. Дело обычное. «На вливания», внушения приходилось туда ходить часто. Думал очередной «секс-визит».

«Бугор» из Отдела пропаганды без длинных предисловий изрек:

- Пойдешь заместителем главного редактора в «Водный транспорт». Ты там работал, ситуацию знаешь. Диплом по газете делал. Новый главный тебя знает и просит направить тебя к нему на укрепление руководящих кадров. Приступай к обязанностям. Если что, поможем…

Выходит, опять диплом сосватал. Мистика какая-то…

Типовые темы дипломных работ, которые предлагал факультет, как мне кажется, хороши были для тех, кто хотел посвятить себя не поденной журналистике, а скорее работе спокойной, исследовательской, литературной. Их избирали и те, кому было в тягость ковыряться в скучной рутине повседневности. К тому же в факультетской библиотеке можно было найти подходящий диплом и «позаимствовать» кое-что из него… А диплом с анализом экономической жизни предприятий и отраслей – дело хлопотное, но, как я убедился, очень полезное для карьеры.

Олег ШИБКО /ноябрь 2009/

Диплом мой назывался «Дейли миррор», Интэрнэшнл Паблишинг Корпорейшн и сотрудничество АПН с ними». Он имел прямое отношение к моей последующей работе в АПН и был очень полезен для этой работы.

 Ирина ВОЛОДИНА/декабрь 2009 – январь 2010/

Тему диплома помню плохо, знаю точно - она была связана с информацией. Почему-то запомнились только фрагменты вступления, где я что-то такое писала про первых информационщиков - быстроногих гонцов, которых их владыка казнил за плохие вести (ох, как многие сегодняшние властители мечтают о таком же удовольствии), и про первые средства передачи информации - там-тамы и костры. И тем не менее, большую часть своей трудовой деятельности я как раз и занималась информацией - служила сначала в Телеграфном Агентстве Советского Союза (ТАСС), а потом в Информационном телеграфном агентстве России (ИТАР-ТАСС). Кстати, когда в девяностых годах начали всё переименовывать, г. Ельцин велел переименовать АПН в РИА, а нас хотел обозвать РИТА (Российское информационно-телеграфное агентство). Не знаю уж каким образом, не иначе как с помощью нашего журналистского ангела-хранителя, мы, тассовцы, не стали «ритульками».

Гений УГОЛЬНИКОВ

 /апрель 2012/

Диплом дипломом, а в конце пятого курса, как помните, было распределение. Для меня оно стало своего рода откровением, потому что перед официальной церемонией, когда подписываешь соответствующие бумаги, меня вызвал к себе Ясен Николаевич и сказал, что обком партии Архангельской области прислал на факультет заявку с просьбой прислать выпускника на должность главного редактора областной молодежной газеты. Засурский сказал, что он намерен рекомендовать меня и спросил, как я к этому отношусь.

Я был ошарашен таким предложением и пытался сказать, что главным редактором вот прямо сейчас, со студенческой скамьи, без опыта работы в газете - это как-то весьма сложно. Засурский позвонил Р.П. Овсепяну (тот был секретарем парткома факультета, а я, кстати, в то время был секретарем партбюро курса) и пригласил его прийти. Овсепян пришел и они с Засурским в течение получаса уговорили меня согласиться на должность главного редактора в Архангельск. Так что распределение я подписал в Архангельск.

Потом, правда, открылась возможность поехать в Египет переводчиком и Архангельску пришлось искать другого главного редактора в молодежку. Уж не знаю, как они там обошлись без меня! Думаю, легко.

В Египет я поехал почти случайно. Просто узнал, что военная кафедра предлагает некоторым выпускникам отправиться переводчиками с военными специалистами в арабские страны, и решил сходить и узнать об этом. Как известно, поехал я в Египет не один, а с Женей Грачевым. Вот он-то попал туда совершенно случайно! Выхожу я с факультета, чтобы идти на военную кафедру, и встречаю Женьку, который спрашивает, куда это я лыжи навострил. Я ответил, а он говорит, мол, здорово было бы поехать куда-нибудь. Вдвоем мы пришли на военную кафедру и сразу же встретили полковника Парпарова, который почему-то (правда, не знаю, почему) очень неплохо ко мне относился. Выслушав нашу просьбу, Парпаров сказал, куда нам идти и что делать, и колесо отправки в загранкомандировку закрутилось.

Первый год в Египте я летал на бомбардировщиках-разведчиках в качестве командира огневых установок -переводчика. Сидел в хвосте самолета задом наперед, при необходимости связывался с землей на английском языке. Летали в основном над Средиземным морем, несколько раз над Красным до выхода в Индийский океан. Летали в разное время суток, интересно было смотреть на землю и воду. Египет в основном (кроме зеленой долины Нила) безжизненная желтоватая поверхность, южная часть в районе Асуана - почти черного цвета от выжженных солнцем каменистых гор и скал.

Потом работал переводчиком в управлении радиоэлектронной борьбы - ничего интересного, кроме поездок по всему Египту. Побывал везде, где только можно - и в Асуане, и в Луксоре, и на средиземноморском побережье, и в Хургаде, которая тогда была небольшим поселком с маленькими домиками и крошечным базаром, на котором я купил огромный своего рода коралл в виде чаши за безумные по тем временам деньги - полтора фунта. Этой чаше, по мнению знатоков, не менее пятисот лет!

А Женя Грачев был на передовой в районе Кантары (городок примерно на середине Суэцкого канала), бывал под пулеметным огнем, был контужен при артобстреле - в общем, познал все прелести реальной войны. Написал замечательную песню «Кантара» про эти самые прелести войны. Эту песню до сих пор поют ветераны войны в Египте, в том числе на своих ежегодных конференциях Ассоциации ветеранов войны в Египте, членом которой Женька состоит уже давно. В эту песню добавили куплеты, она стала своего рода гимном тех, кто был под огнем в Египте. Да и не только в Египте: недавно выяснилось, что эту песню поют (переделав некоторые чисто египетские определения) ветераны войн в Анголе и других странах, куда судьба забрасывала наших военных.

 Владимир МИСЮЧЕНКО/декабрь 2009/

У моего диплома название длинное, даже если использовать аббревиатуры: «Особенности подготовки материалов для американского читателя. На материалах отдела прессы США ГРСАяз АПН». В нем уже содержалось маковое зернышко научного подхода к трудностям, практике и эффективности воздействия на индивидуальное, массовое и общественное сознание (в том числе и с помощью СМИ), чем я занимался да, пожалуй, и продолжаю заниматься. Были исследования, доклады, диссертация, учебные курсы, учебные пособия – всё в этой области. Но главное, диплом утвердил принцип, которому я следовал: научно осмыслить то, чем занимаешься, создать жесткую базу из доказательств под всякое предложение сделать что-то «не так, как заведено и традициями освящено». Уже когда сам преподавал, того же требовал от аспирантов и студентов, у кого был научным руководителем.

Кстати, у меня в 1970-ом научного руководителя по диплому не было. В последний момент, дабы соблюсти формальности, на титульной странице отпечатали фамилию заведующего апээновским отделом прессы США Павла Аветовича Геворкяна, который, понятное дело, действительно много помог и пекся обо мне как отец родной. Дело в том, что диплом я защищал, уже имея почти годовой стаж работы в прессе США, возможно, поэтому считался на Факультете отрезанным ломтем. Во всяком случае, на защите коллег по тяглу внешнеполитической пропаганды было больше, чем преподавателей кафедры зарубежной журналистики.

И еще одну традицию заложил диплом в моей жизни. Его сделали пособием для сотрудников, приходивших на работу в Агентство печати "Новости" (тогда в моде были такие пособия: «Как писать для Ассошиэйтед пресс», «Как писать для английских газет» и т.п.). Вроде, отметили – и отправили куда подальше от Америки, в Бирму. В Бирме подготовил почти брошюру по практике и особенностям китайской пропаганды, в Москве показал ее Евгению Павловичу Прохорову и тот решительно приговорил: «Надо печатать». Не напечатали, отправили в Отдел пропаганды, а меня – на то же самое место в прессе США с пожеланиями "не высовываться". Защитил диссертацию, где раскрылась (диссертация была «закрытая») реальная эффективность пропагандистских усилий АПН. На защите сидел и непрерывно краснел от похвал ученых коллег. Зато из АПН погнали каленой метлой (то есть не взяли на работу после АОН). Спасибо Академии - приютили, стал преподавателем. Под вдохновляющим патронажем учителя и друга Николая Мироновича Кейзерова подготовил и сделал на Ученом совете в АОН доклад (с прицелом на учебный курс) по экстремистскому сознанию (понятие это ввел в наше обществоведение как раз Кейзеров) – за доклад поблагодарили, а дальнейшую разработку темы прикрыли. Словом, жить, как в свое время работать над дипломом, было очень интересно.

Самое забавное, что и к нынешнему моему занятию, переводу художественной литературы, диплом тоже имел касательство. В нем обосновывался принцип «воздействия на сознание читателя привычными ему стереотипами», чего, увы, до сих пор «не догоняют» многие работники издательств, которые не заканчивали Журфак.

Валентина КОСОВА-ЛИТВИНЕНКО /февраль 2010/

Тема моего диплома – это особый разговор. Дело в том, что я защищалась на кафедре истории русской журналистики по Плеханову. А занесло меня туда исключительно чувство уважения к Борису Ивановичу Есину. Мне нравились его лекции, в которых много было интересного материала, но за диплом я взялась потому, что он несколько раз приглашал у него защитится, но никто не пошел. Конечно, на нашей кафедре телевидения и радиовещания, наверное, я быстрее бы все написала, но я не жалею. Именно тогда я много занималась в Исторической библиотеке. Курсовые работы я как-то всегда выполняла нерадиво, а тут с удовольствием позанималась, много почитала.

 Абдулла ДАГАНОВ/февраль 2010/

1968 год был завершающим учебу. Мы, студенты, были озабочены своими дипломными работами. К этому времени в Дагестане у меня вышли две книжки стихов и поэм. Стихи, переведенные на русский язык московскими поэтами Виктором Афанасьевым, Юрием Кушаком, Олегом Дмитриевым (выпускник журфака) и другими, были напечатаны в еженедельнике "Литературная Россия", в журнале "Наш современник", а также в дагестанских изданиях. Я бы мог запросто выбрать себе тему дипломной работы по разделу журналистики. Узнав намерение однокурсника, который жил вместе со мной в общежитии, кабардинского поэта Хабаса Бештокова писать диплом о поэзии, я обратился к профессору Архипову с предложением стать руководителем моей дипломной работы на тему "Дагестанская поэзия последних лет". Он даже обрадовался, и я защитил диплом с оценкой "отлично".

Не забуду слова, сказанные на защите Владимиром Александровичем: "Я думал, что поэзия Северного Кавказа будет ограничиваться именами поэтов Расула Гамзатова, Кайсына Кулиева, Давида Кугультинова, Алима Кешокова, я ошибся, они вновь и вновь появляются, например, в лице этого молодого человека, Абдуллы Даганова. Меня поразило его восьмистишие", - и процитировал:

Мой дедушка плакал, когда умирал,

Слезинки бежали по стали кинжала,

Как некогда кровь супостатов бежала,

Когда их разил беспощадный металл.

Он к лезвию влажной щекой приник,

О чем эти слезы, горючая горесть?

Не с жизнью прощался – мой дедушка-горец,

С кинжалом прощался суровый старик.

Юрий РЕШЕТНИК

/март 2010/

Еще бы не помнить! У меня был творческий диплом с претенциозным названием: «Химия на службе человека». Но я не буду рассказывать о его содержании, о том, как создавались вошедшие в него материалы. Хотя было бы приятней вспомнить о выдающихся академиках и профессорах - героях моих статей, опубликованных в «Комсомольской правде», «Экономической газете» и томской областной «Красное знамя», о семинарах на факультете, которые проводил незабвенный Михвас, Михаил Васильевич Хвастунов, приобщавший нас к научной популяризации, о четырех годах сотрудничества в Клубе любознательных, созданном Михвасом в отделе науки «Комсомолки», где я постоянно вел специальную рубрику «Отвечаю на любой вопрос».

Лучше я расскажу о вещах неприятных и, возможно, неинтересных. О том, как «добрые люди» больше года «выбивали университетскую дурь из моей головы» и отторгали меня от журналистики. Началось с того, что «Наманганская правда», куда меня распределили, не прислала вызов. Несколько недель я приходил по утрам на факультет с неизменным вопросом: «Пришел вызов из Намангана?» И так я всем надоел, что Ясен Николаевич Засурский посадил меня в свой кабинет, дал пароль на междугородную связь и велел звонить от его имени своему другу - первому секретарю Алтайского крайкома партии. Я заказал Барнаул и - на всякий случай - Наманган. Соединили меня только с Наманганом. На второй день на факультет пришла телеграмма: «Наманганская правда» ждет выпускника Решетника». Денег у меня давно уже не было, перебивался трешками, занял еще два рубля и послал телеграмму о деньгах. Прислали 50 рублей.

Решил лететь через Ташкент: по карте, что в Большой Советской Энциклопедии, показалось, будто Наманган рядом. Купил билет на самолет (48 рублей), и уже в самолете в разговоре с соседом узнал, как далеко приземлюсь я от Намангана. В полночь я оказался в ташкентском аэропорту с полтинником (50 копеек) в кармане. Авиабилет до Намангана стоил около 15 рублей. Решил продать единственную ценность, которую имел при себе, - литр чистого медицинского спирта. На железнодорожном вокзале удалось «загнать» бутылку таксистам за 8 рублей. Этого хватило на автобусный билет. Правда, автобус попался какой-то очень медленный: выехал я в семь утра и только в девять вечера был в Намангане. Здесь мои приключения не закончились: железнодорожный вокзал, куда мы приехали, был на ремонте, хорошо хоть чемоданы успел сдать в камеру хранения. Ночевал на лавочке в привокзальном скверике. За эти сутки съел два шашлыка в Коканде, воду попил из фонтана. Хорошо еще, тепло было: в средине сентября днем за тридцать.

Утром пришел в редакцию. Редактор Безуглов (редчайшая, скажу я вам, скотина) встретил меня крайне неласково, долго ворчал о моей характеристике, которую прислали вместе с документами. В конце концов, я не выдержал и сказал, что у меня всего 78 копеек. Редактор велел мне написать заявление на аванс (30 рублей), который потом аккуратно вычли из моей 95-рублевой зарплаты.

Безуглов определил меня в отдел промышленности и транспорта, где уже работал Али Кадыров, мой ровесник, принятый за несколько дней до моего приезда старшим литсотрудником с должности редактора многотиражки Наманганского текстильного комбината, и сделал очень «мудрое напутствие»: «Кто из вас будет лучше работать, того я и назначу заведующим отделом». Али понял все очень четко и в течение нескольких недель просто складывал все мной написанное «в стол». На вопрос главного: «Как там новенький?» - поправлял очки и солидно отвечал: - «Да, что-то написал, но надо дорабатывать, сыровато».

Из первой командировки привез я зарисовку о бригадире на Учкурганском хлопковом заводе, который перешел в отстающую бригаду и вывел ее в передовые. Кадыров безжалостной рукой почеркал весь материал и подвел меня к плакату «Ленин о научной организации труда». «Вот, видишь: семь положений Ленина о НОТ, а у тебя только два набралось. Где остальные пять?» И что вы думаете? Бренные останки моей несчастной зарисовки он действительно «оснастил» этими «недостававшими» пятью положениями. Естественно, получилось что-то совсем стыдное, несуразное. Пытался я жаловаться на художества «шефа» главному редактору, но в ответ слышал лишь его нотации, что нет у меня исполнительской дисциплины, что я совершенно не прислушиваюсь к дружеским замечаниям своего руководителя. Долго мне не удавалось доказать свою правоту или перейти в другой отдел.

Не менее «великолепным» было мое бытовое устройство, не то чтобы обеспечить жильем как молодого специалиста, но даже помочь найти квартиру никто не пытался. В гостинице жить было невозможно, в многоместных номерах (от 6 до 10 коек) за 70 копеек в сутки, обычно по ночам соседи пили, ели, курили, приходидли, уходили. Двухместный номер я физически не мог занять. Место стоил в месяц 90 рублей при моей зарплате в 95.

Приходилось ночевать в редакции, хорошо, если забывали закрывать приемную редактора, где стоял старинный кожаный диван, а чаще спал на столах. Так продолжалось месяца полтора, пока уборщица не пристроила меня на квартиру к своей приятельнице. Та за 25 рублей предоставила мне угол в своей квартире. Буквально угол: между наружной стеной и стеной ванны, куда втиснулась раскладушка и садовый стул. На раскладушке лежали кое-какие тряпки, а под голову я приспособил подшивку «Правды». Эта подшивка и помогла мне обрести свободу. Переписал я статью по промышленной тематике, заменив лишь фамилии на работников трансформаторного завода. И когда Али Кадыров, как обычно, перечеркал и переписал эту статью, я продемонстрировал все это на летучке, предъявив при этом оригинал из «Правды». Вот таким образом мне удалось «выйти на волю».

Не сразу, впрочем: последовал вызов в военкомат и предложение послужить пару лет в армии. Я попытался отбрыкнуться, но тут же был вызван ко второму секретарю обкома. Так что в первый свой отпуск я поехал к жене в Ташкент и пошел устраиваться в газету Среднеазиатского военного округа «Фрунзевец». Подготовил там три материала и когда шли на утверждение к начальнику Политуправления округа, на пороге кабинета нас остановил телефонный звонок. «Надо взять, - сказал главный редактор - звонок междугородний». Для меня он оказался едва ли не роковым: Москва рекомендовала на «мое» место какого-то капитан-лейтенанта, которого переводили с Севера по состоянию здоровья. Мне же предложили поехать в Кушку или Мары и поработать там пару лет в дивизионных газетах. Так как я уже год прожил в Узбекистане и знал про эти две «дыры», то, естественно, отказался. Так и заявил генералу:

- Я, можно сказать, добровольно иду служить по зову партии. И что же мне теперь срывать с работы молодую жену и везти в Кушку или Мары?

Генерал долго смотрел на меня:

- Не хочешь ехать?

- Не хочу.

- Ну и не надо. – И бросил сопровождавшим: - Напишите, что отказался.

Так я еще раз обрел свободу. В редакции и в военкомате меня отпустили на все четыре стороны.

Но что делать в Ташкенте без связей и без поддержки? Правда, один из сотрудников «Наманганки» посоветовал обратиться за помощью к заместителю редактора «Вечернего Ташкента», с которым он когда-то где-то отдыхал. В вечерке не оказалось места и меня «переадресовали» редактору газеты «Строитель Ташкента» Михаилу Пругеру. Тот взял меня на «живое место» сотрудника, которого собирался уволить. Сделал я одну, зарисовку, вторую. Не печатают. Сделай еще, сдаю репортаж с бетонного узла, проблемную статью с деревообрабатывающего комбината. Еще давай. Прошел почти месяц и никакой реакции. После пятого сданного материала я запаниковал.

И тут решился пойти в редакцию милицейской газеты «На посту». Воскресный выпуск этой газеты имел огромную популярность в республике, тираж доходил до пролумиллиона экземпляров. Встретил меня редактор, невысокий узбек в форме майора внутренней службы. Показываю документы, объясняю ситуацию. На вопрос, почему пришел именно к ним, объясняю, что я у них печатался. Посмотрел мою публикацию, одобрительно покачал головой.

- Да помню, хорош материал. Так вот, у нас есть одно место, сейчас на него пробуются два кандидата, вы будете третий. Вы где живете?

Я ответил.

- Зайдите в горотдел. Возьмите интервью у начальника или его заместителя о проблемах борьбы с преступностью в городе Янгиюле, еще один материал сделайте о работе общественников и еще один желательно какой-нибудь рассказ.

Я ответил, что у меня есть интересный случай из Намангана об оперработнике.

- Вот и прекрасно. Сегодня пятница. Приносите в понедельник три этих материала, каждый строк по двести-двести пятьдесят и будем решать.

После месячной абсолютно безнадежной тягомотины в строительной газете, эта четкость меня не могла не вдохновить. Трое суток слились в единый рабочий день. Зато в понедельник редактор прочитал мои писания, молча вызвал ответственного секретаря и велел два из моих материалов поставить в номер. (Кстати, все моих пять материалов в «Строителе Ташкента» также были опубликованы.)

- Вы нам подходите, и будете работать если пройдете комиссию.

И началась для меня сказочная жизнь. Очерки, зарисовки, интервью, статьи почти в каждом номере. Полет свободной мысли, возможность свободно творить. Но недолго музыка играла: 1 марта 1970 года газету, как и многие многотиражки, закрыли.

Я снова стоял перед выбором снова искать работу в газетах Ташкента. И тут мне предложили идти в МВД Узбекистана. Я долго мучился, колебался: шутка ли отказаться от своей мечты. Позвонил в Москву еще одному своему учителю, Иосифу Григорьевичу Нехамкину. Он посоветовал мне идти в МВД:

- Если ты захочешь писать, то будешь делать это на любой должности. Более того, твои выступления при этом будут еще интересней и содержательней.

Александр АЙЗЕНБЕРГ

 /май 2010/

Диплом не диплом, но довольно отчетливо вспоминается летняя практика в городе Ульяновске, который, как известно, был ранее Симбирском и оказался местом рождения товарища Ленина.

Я сам выбрал это место, наивно полагая, что на родине вождя должна быть неплохая телестудия и сносные условия существования.

Да, плохо я представлял себе провинциальную жизнь СССР.

Ульяновск, как выяснилось, не слишком далеко ушел от Симбирска.

Если, конечно, не считать студии телевидения – типового серого двухэтажного здания с огромной антенной.

В остальном город, особенно в центральной его части, являл собой грустное зрелище. В частности, главная площадь была, как в известном гоголевском произведении, занята гигантских размеров лужей, в которой обитали свиньи и водоплавающие. В трех сотнях метров от этого места начиналась огромная слобода, где жили владельцы частных домов. Все дома тогда были, понятно, одноэтажными; по улицам были проложены деревянные тротуары. И упаси вас неловко ступить! Тротуары были высотой в полметра над уровнем уличной грязи. А грязь!.. Но об этом см. в воспоминаниях про деревню Двойня.

Я хорошо запомнил слободу, поскольку некоторое время ухлестывал за жившей там с папой и мамой ассистенткой режиссера. Впрочем, двух-трех провожаний мне хватило. Во-первых, я понял, что рано или поздно либо меня на обратном пути отметелят, либо я по пьяной лавке сам свалюсь в грязь и уже не выплыву. Так что девушка мне разонравилась, тем более что надо было сосредоточиться на творчестве, то есть заработать пятерку за практику, а заодно заработать хотя бы те сто рублей, которые были выданы мне родителями на этот месяц.

Подробности здесь, пожалуй, не слишком интересны. Необходимые передачи я сделал, даже в эфир выходил. Кстати, тогда я узнал, что такое в одночасье стать местной знаменитостью: после эфира в каком-то новостном выпуске в меня стали тыкать пальцем на улице. И мне это не понравилось. Так что в эфир я потом как-то не рвался…

Но все же «известность» пригодилась.

Дело в следующем. Главный редактор студии Гольдман, узнав, что жилья у практиканта нет, пристроил меня на постой в деревне, на самой окраине города. Удобство было в том, что деревня располагалась на конечной остановке трамвайной линии, пролегавшей мимо телестудии. Сел на трамвай – и через двадцать минут ты на работе. Или наоборот – почти дома.

Только вот жрать дома было решительно нечего. А на конечной располагалась шашлычная: ужасающего вида покосившийся сарай, обитый ржавой жестью. Но с вывеской, как положено. И, к сожалению, с огромным количеством посетителей в вечернее время. То есть именно тогда, когда я пилил с работы. То были не просто посетители – то были завсегдатаи, приходящие в свой «клуб по интересам». Они занимали все места на весь вечер, и каждый выпивал за этот вечер столько, сколько я не выпил за всю свою жизнь…

Вот тут-то мне и повезло. Единственная официантка заведения, пожилая грузная дама с пудовыми кулаками признала во мне «телевизионную звезду» (тогда и слов таких не было!).

Это произошло, когда я однажды вошел в забегаловку, жутко голодный, и, обнаружив, что все места заняты, стоял в нерешительности: то ли уйти, то ли подождать. Я стоял, все сидели. Странность мизансцены привела к тому, что в сизом дыму стала наступать тишина. Довольно зловещая. Именно в этот момент проходящая мимо меня официантка вгляделась с подозрением в мою физиономию, а затем вдруг сказала «Проходите…»

Оказалось, в уголке был не примеченный мною маленький столик с единственным стулом.

Через пять минут официантка принесла мне шашлык (о нем чуть ниже) и бутылку пива, спросив при этом: «Будете?»

Пожалуй, задать более странный вопрос в таком месте было нельзя. Его можно было задать только человеку не здешнему.

Хотя я кивнул, сидевший в метре от меня алкаш отреагировал еще быстрее: «Я буду!»

И уставился на меня в явном расчете подраться.

Но официантка угрожающе ответила: «Только попробуй!..» - и все сразу про меня забыли.

Мне стало ясно, кто здесь командует парадом…

С тех пор ужин в виде шашлыка за 90 копеек был мне всегда обеспечен. Также на остаток практики была обеспечена постоянная изжога: шашлыки не содержали ни грамма мяса, состояли целиком и полностью из крепко прожаренного свиного сала. Так что легко представить себе, какое впечатление они производили на желудок, особенно сдобренные горчицей.

Спустя года полтора позвонил Гольдман и сказал: ты скоро защищаешься, приезжай к нам работать, нам такие кадры нужны, мы пошлем на тебя заявку. Создадим условия, через год квартиру получишь, женишься, девки у нас красивые, сам знаешь… Я вежливо попросил немного времени, чтобы обдумать предложение. Обещал ему перезвонить.

Я вообще-то человек обязательный – но это обещание так и не выполнил…

 Евгений ГРАЧЕВ

 /из приватного отчета о летней практике, судя по всему, во второй половине 1960-х/

«…Приехал я в Омск-сити, что на берегу Иртыш-ривер (State Siberia, Irtish-river, Omsk-city). В первый же день в смокинге и жилетке пошел на аудиенцию к Председателю комитета, т.е. к Президенту здешней Broadcasting and TV sistem. Хитра, зануда! Да и я не дурачок. Ну, сам понимаешь, был разговор на высшем уровне. Я выдвинул свои условия:

а) зачисление в штат,

б) отдельный номер «Люкс» в гостинице «Маяк»,

в) гонорары по высшим расценкам

г) и прочие блага.

Все это было клятвенно обещано. Обещания Председатель подкреплял ударами кулака в свою мощную грудь.* Грудь колыхалась и я поверил. В итоге я получил:

а) работаю штатным редактором и комментатором и выслушиваю обещания о зачислении в штат. А сижу, между тем, на гонораре.

б) отдельный номер не вышел, зато дали комнату на 4-х чел. в общежитии судоремонтного завода. Туда я не поехал, а живу у Лилак вместе с алкоголиком Зориным-отцом.

в) гонорары идут. Их мало. Беру авансы.

г) Прочие блага – был один раз в бане.

Зато работы! Обрадовались новому человеку. У меня свой стол. Моя фамилия – в графике ответственных за выпуск. А всего здесь четверо редакторов и я один из них. Итак, я сотрудник «Омска вечернего». Целыми днями или пишу за столом, или мотаюсь по съемкам. Домой часто прихожу в одиннадцать, а то и в час (ночи, конечно).

Зато на второй же день я демонстрировал свой божественный профиль и неотразимый фас, а также все остальное прочее перед ошарашенными телезрителями. В течение пяти минут я мучил вопросами местного чемпиона по борьбе. Пытал я его добросовестно, со знанием дела и с иезуитской улыбкой на устах. Когда я его окончательно доконал своими дурацкими вопросами, я уставился прямо на камеру и, попрощавшись со зрителями, пообещал им новых встреч. Теперь по городу мне ходить опасно – пальцами показывают.

Вот так каждый день. Пишу, снимаю, пишу, лаюсь с операторами, с режиссерами, с монтажницами, а по вечерам тихо напиваюсь. Появились кое-какие друзья. Среди них – двое наших выпускников. Муж и жена Пахомовы, газетчики, отличные ребята… А вчера пил я с первым секретарем обкома комсомола. Парень – во! Делегат обоих съездов, орденоносец и пр. и пр.

Город не плохой. Поперек – не широкий. Мили три-четыре. А вдоль – миль шестьдесят или больше. Никто не знает – не мерили. Населения уже под миллион. Метро нет и это угнетает. Иртыш река большая и в ней тонут ежедневно по 9 мужчин, а баб никто не считал. Я вычислил, что скоро так перетонет весь город, но один старый пьянчуга утешил: в городе ежедневно неизвестно откуда появляется много маленьких детей. Они орут, сосут молочко и не знают, что спасают город от вымирания.

Говорят здесь исключительно правильно, во мне сразу же узнают москвича по моему красносельскому акценту. У женщин ноги как правило кривые и толстые. Есть и тонкие, но все равно кривые. Даже артистки ТЮЗ'а и то кривоногие. Но это ничего – я уже привык. Даже хорошо – среди них меня можно принять и за кипарис.

Сегодня я ответственный за выпуск и потому торчу в редакции. Все бегают ко мне и от меня. А я сижу с умным видом и пишу. Это письмо пишу. А они, психи, думают, что важную бумагу. Пускай их думают. Однако совесть у меня есть: не могу рабочее время драгоценное безрассудно разбазаривать».

---

 /Из письма А. Кудри от 17 августа 2011 г.: "С особым чувством прочел правдивейшее послание из Омска Жени Грачева. Увы, грезы будущего светилы телеэкрана столкнулись в тот  месяц с унылой прозой жизни. Но таких, как Женя, всегда спасало природное чувство юмора: достаточно окрасить слог улыбкой, и жить станет веселее.

/май 2011/ 

Мгновения прошлого, которые всегда со мной

...Город  Ставрополь. Редакция газеты «Молодой ленинец». Элла Рогожанская, Майя Игнатенко и я проходили здесь практику. Было это, если не ошибаюсь, году в 1965-ом. Иду как-то мимо открытой двери кабинета, где главный редактор сидит. Слышу:  с кем-то делится он впечатлениями о нас, практикантах.

-                   Элла - умница. Пишет – одно удовольствие читать!..

*  *  *

   ... В 104 группе занятие по английскому. «Англичанка» что-то спрашивает. Анатолий Конев поднимает руку: хочет ответить. Встаёт и что-то говорит по-английски. При этом употребляет числительное «three». Произношение приводит меня в восторг. В устах нашего Толюшки слово «три» на английском звучит грубо - «сри». Поскольку он говорит это слово, обращаясь к преподавательнице, она, конечно, смущается. И пытается поправить Конева: мол, надо слегка прижать кончик языка к разведенным зубам, когда произносишь «three». Толя старается, но не получается. Ну, не слушается язык! И Толя раз за разом настоятельно говорит преподавательнице: «Сри»...

*  *  *

Кажется, это было после моей второй практики в газете. Первая прошла годом раньше, в 1965-ом, в ставропольском «Молодом ленинце». Вторая в областной партийной газете «Ленинское знамя» на моей малой родине, в Карачаево-Черкесии.

Потом на Журфаке, на семинарских занятиях, которые проводила с нашей группой Лилия Ивановна Калашникова, мы обсуждали работы, опубликованные во время практики. Мои  очерки в том числе.

Честно говоря, я боялся, что скажут товарищи.

Вот слово берёт Юра Косов, который внимательно прочитал все мои материалы...

...Он похвалил. Сказал много добрых слов в мой адрес, чего я, признаюсь, не ожидал. Юра - человек самобытный, мужественный, смелый и критичный. Имел всегда сугубо личное, не зависимое ни от чего мнение, и свой, не похожий ни на один другой взгляд на жизнь и окружающий мир. Поэтому Юрина похвала в мой адрес для меня была очень значима и дорога.

Каким я ещё его запомнил?

Лето 1964 года. Целина. Село Наумовка Целиноградской области. Каждое утро начиналось для нас с одного и того же - с развода на работы. Вот Юра Косов, весь такой крутой: подтянутый, стройный, красивый, с усиками, в джинсах и ковбойской шляпе -стоит перед  нами, отрядом студентов-целинников. И, будучи командиром стройотряда, ставит нам задачи, знакомит с тем, что нам предстоит сделать за день...

Ещё не раз я его видел на университетских соревнованиях по лёгкой атлетике. Юра хорошо прыгал в высоту с шестом. Был чемпионом МГУ.

Однажды, когда я уже работал в «Гудке», Юра Косов пришёл ко мне в редакцию, чему я был безмерно рад. Мы с ним, уединившись в одном из редакционных уголков, выпили за встречу...  Кажется, он жил с семьёй в Барнауле, приезжал в Москву по делам, решил навестить меня. Рассказал о дочери, о том, что она тоже закончила Журфак и удачно здесь, в Москве, вышла замуж.

Мне показалось тогда, что Юра со временем почти не изменился, что он всё такой же здоровый, красивый. И не заметил в нём ничего такого, что предвещало бы его скорую кончину.

*   *   *

… Почему-то запомнилась фраза Юры Зорина: «А нам с тобой, Попутько, совсем не по пути…»

Казалось бы, прошла целая вечность с тех пор, когда Юра Зорин произнес ее. Нет, это не афоризм. Обыкновенная фраза. Игра слов. Но к месту, к моменту, к настроению. Потому и запомнилась.

Попутько (да простит он меня, если жив: запамятовал имя и отчество уважаемого человека) был главным редактором газеты «Ленинское знамя» –  партийно-печатного органа Карачаево-Черкесской автономной области (ныне Карачаево-Черкесская республика в составе Российской Федерации). Газета выходила в городе Черкесске – областном центре. Кстати, до 1939 года он назывался Баталпашинск, по имени предводителя турецких войск Батал-паши, разгромленных в 1848 году в том месте, где сейчас стоит город. Это был первый случай в истории, когда населенный пункт назвали именем побежденного полководца.

Вот тут-то, на Северном Кавказе, году в 1966-ом, после третьего курса, мы с Юрой Зориным, Виктором Новиковым и Владиславом Мартыновым проходили практику в газете «Ленинское знамя».

Выбрали мы с друзьями этот северокавказский уголок неспроста. Во-первых, Карачаево-Черкесия – моя родина. Во-вторых (а может, во-первых), здесь, в областном центре жили родные Юры Зорина, тётя Таня и дядя Миша (мы так их и звали) – замечательные люди, приветливые, добрые, чуткие.

Вот, пожалуй, эти два важные обстоятельства и предопределили желание ребят  поехать со мной на практику в Черкесск.

Во время практики Юра, конечно, квартировал у своих родных, а мы – Новиков, Мартынов и я – в общежитии городской школы-интерната. Захаживали друг к другу: то Юра к нам придет, то мы к нему. Мы старались ходить к Юре, когда тети Тани и дяди Миши дома не было. Чтобы не стеснять стариков, да и самим раскованнее себя чувствовать.

 А Юра «показался» и тут: я-то его знал, какой он есть в Москве, в университете, на учебе. А здесь, в Черкесске, Юра раскрылся перед нами, друзьями, с несколько иной стороны – в домашних условиях, что ли, поскольку он нас принимал у родной тети, можно сказать, на правах хозяина дома. Оказывается, наш Юра, помимо прочих достоинств, необычайно гостеприимный, радушный человек!..

*  *  *

… Я в кабинете  Ясена Николаевича Засурского. Сижу перед ним  с жалостливым видом. Декан  куда-то звонит, хлопочет насчёт моего трудоустройства...

Случилось так, что после окончания Журфака я был направлен на работу в «Ленинское знамя», в ту самую, где в годы учёбы практику проходил. Там работали замечательные журналисты Виталий Доценко, Игорь Косач, Владимир Костин. Поехал я  , можно  сказать, по обоюдному желанию: главный редактор Владимир Попутько пригласил меня, и я с удовольствием согласился... Но семейная жизнь моя спустя несколько месяцев после начала работы в «Ленинском знамени» неожиданно сложилась так,  что  мне пришлось уволиться и приехать в Подмосковье к семье. Неоднократные попытки устроиться куда-либо работать по специальности не увенчались успехом. А время шло. Надо было зарабатывать на жизнь, да и стаж нарабатывать. Тогда-то  и вспомнил я про нашего доброго декана. Обратился к нему за помощью. Он тут же меня принял, позвонил кому-то и устроил меня на работу в городскую газету «Подольский рабочий»...

Засурский помог - и в 1969 году в подмосковном Подольске и началась моя газетно-трудовая биография.

Владимир БАЙДАШИН

/март 2012/

Тема моего диплома была чудной: «Влияние средств массовой информации на степень информированности простого сомалийца». Вы спросите, почему именно сомалийца? Да потому, что после 4-го курса  ребята из 401 «международной» группы, где учился и я, с легкой руки нашей "англичанки" Ирины Петровны Верховской (а точнее ее мужа, работавшего в Госкомитете по экономическим связям), уехали работать переводчиками на разные советские проекты в Африке и Азии (поэтому и заканчивали факультет не с курсом, а на год-два позже).

Я оказался в Сомали. Ныне это место наводит ужас на всех моряков дальнего плавания, старающихся обходить Африканский Рог за тысячу миль, чтобы не попасться к сомалийским пиратам. А тогда, в незабвенном 1967 году, Республика Сомали представляла собой чуть ли не рай на Земле: тихое уютное государство на востоке Африки, омываемое с одной стороны теплым круглый год Индийским океаном, с другой – таким же теплым Аденским заливом. Советский Союз строил в сомалийском городке Бербера глубоководный порт. Работали там около 150 советских граждан, в основном из Одессы и Севастополя, я был послан на этостроительство переводчиком английского языка.

Однако в первый же день, когда я пришел в «русский офис», случился конфуз. Директор строительства Андрей Никитич, помимо бесконечных переговоров с сомалийской администрацией проекта, которые шли на английском языке, любил принимать простых сомалийцев со строительства, работяг, которые, естественно, по-английски не говорили и не понимали. Директор пригласил меня на первую беседу с сомалийским рабочим и попросил переводить. Я ему сказал, что по-сомалийски не понимаю, я – переводчик английского языка. Он мне в ответ: «Подожди, тебя прислали сюда кем? Переводчиком? Значит переводи!». Попытки втолковать директору, что английский и сомалийский отнюдь не схожие и совсем не близкие языки закончились безрезультатно. Директор попросил вызвать местного переводчика, а мне велел учить сомалийский язык, «а то мигом отправлю назад, в Москву». Так, пришлось мне на месте учить, причем форсированными темпами, сомалийский язык. Помог живший в том же городе такой же, как и я, студент, американец. Доброволец, или, как мы их называли, волонтер небезызвестного «корпуса мира», преподавал английский язык в местной школе. Мы к этому времени уже успели подружиться, он был единственным американцем в городе и, естественно, тянулся к нам. Так вот, у него был англо-сомалийский разговорник (такие разговорники им выдавали в «корпусе мира»), он к этому времени уже прилично болтал по-сомалийски и запросто отдал разговорник мне. Благо в то время сомалийский язык был только устный, письменности своей не было, писали на английском или итальянском, своя письменность появилась позже. В общем, через две недели я более или менее освоил основные термины и  мог с грехом пополам переводить жалобы простого народа (а они обращались к нашему директору в основном с жалобами на свое житье-бытье, считая, что только белый человек сможет решить их проблемы). Английский язык тоже пригодился на беседах с сомалийской администрацией проекта: все сомалийские инженеры заканчивали английские университеты и колледжи.

Поскольку главным средством информации тогда в Сомали было радио, то мне приходилось слушать его. Постепенно созрела мысль сделать диплом на эту тему. Как-то поехал в командировку в областной центр, Харгейсу, откуда вещало это радио, сходил на радиостанцию, пообщался с журналистами, которые просветили меня во многом о своей работе. Затем составил анкету-вопросник и раздал всем знакомым сомалийцам в Бербере с просьбой на нее ответить. Потом, вернувшись в Москву, поговорил о теме диплома с будущим руководителем, Азатом Галиевичем Ибрагимовым, тот с энтузиазмом отнесся к идее - так и возник мой диплом. На защите оппонент с той же зарубежной кафедры, Юрий Яковлевич Орлов, предложил - после незначительной доработки и соответствующей подачи - опубликовать диплом в «Вестнике МГУ», но я так и не собрался этого сделать, поскольку еще до защиты диплома работал в ТАССе, в американской редакции, где свободного времени просто не было. Тема диплома мне, естественно, не пригодилась в практической работе, да и в Сомали вскоре все изменилось кардинальным образом: республика рухнула, начались междоусобные войны, страна распалась на отдельные вотчины и кланы, воюющие друг с другом за власть. Эта война в бедном Сомали идет и по сей день. Но, возможно, будь такой диплом опубликован в «Вестнике МГУ», он, быть может, и пригодился бы каким-нибудь людям, изучающим этот регион Африки.

       Мая ИГНАТЕНКО

/май 2012/

ВРЕМЕНА НЕ ВЫБИРАЮТ

Да простят меня пацифисты, но будущий кусок хлеба мне обеспечила наша военная кафедра (не зря Alma Mater в переводе - «кормящая, питающая мать»). Но как же мы тогда тяготились лекциями по анатомии, терапии, фармакологии! Как пятились от операционного стола, стараясь не смотреть в сторону руки со скальпелем! И обмороки некоторых  наших девчонок во время операций были самыми настоящими.

- Девушки, - взывали к нам преподаватели, - как вы не понимаете, что всё это вамв жизни может пригодиться.

Короче, к выпуску я уже умела снять щипком с кожи отравляющее вещество, сделать внутримышечный укол, соорудить на голове устрашающую «повязку Гиппократа», показать на себе подвздошно-поясничную мышцу, выписать по-латыни рецепт и многое другое. Но на экзамене мне попался билет с вопросом о клизме...

Темой моего диплома стала популяризация науки. Скорее всего, это произошло под  влиянием моего мужа: он часто, «не в службу, а в дружбу», просил вычитать свою статью. Темы же были — от археологии до космонавтики. Я билась в истерике, потому что до сего времени так и не могу понять, как возникает, например, электрический ток. Но в сухой остаток что-то, видимо, выпало.

Из всех областей науки благодаря военной кафедре мне была слегка понятна медицина. И я решила помогать тем, кто понимает еще меньше моего, переводить  медицинскую заумь на доступный язык. «Популяризация» в переводе с французского звучит грубо, но честно - «вульгаризация». Но чтобы читатель проглотил научную информацию, её надо подать занимательно. И я начала быстро набирать архив. Муж рассказывал, как однажды во время встречи с журналистами старый Капица, Петр Леонидович, привел его в пример остальным:

- Вы являетесь на интервью неподготовленными, а вот пришел ко мне этот молодой человек и рассказал то, что я и не знал. И мне с ним было интересно беседовать.

Бывает, открываешь тематическую папку, например, по трансплантологии, и видишь, какие кульбиты проделывало это научное направление. Я ещё застала знаменитого хирурга Демихова, который приживил собаке вторую голову, но потом верх взяли сторонники пересадки искусственных органов и подрубили под корень широкий спектр биологических исследований.

Что бы там ни говорили, но в советское время было сделано немало открытий, другое дело, что внедрять их в широкую практику интереса не было. Профессор Станислав Федоров признавался, что даже когда его метод был признан во всем мире, он продолжал делать надрезы на роговице... обломками бритвенных лезвий!  И даже продавал эти «инструменты» за рубеж! А чего стоит история о давнишних работах наших генетиков, сумевших сделать то, что до сих пор никто в мире не может повторить, - они вывели разноцветную крысу. Но меня потряс другой факт: за неимением прибора, подающего углекислый газ, ученые сами дышали в пробирки! И так за многими авторами оригинальных методик проглядывал тот салтыков-щедринский мужик, который сварил генералам щи в пригоршне...

    Помню, как во время международного симпозиума по гинекологии весь зал встал, когда врачи вывели на сцену женщину с двумя детьми. Только специалисты могли оценить, чего стоило не только излечить её от онкологического заболевания, но ещё и найти такие щадящие методы, которые позволили ей стать матерью. А как на выставке медицинской техники иностранцы щёлкали зубами, пытаясь разузнать состав сорбента искусственной печени! А какую оригинальную идею лечения хронического гнойного отита, перед  которым пасовал весь ученый мир, предложил доктор Ульянов - он нашел ее в черепе вымерших кистеперых рыб...

Я ходила по клиникам часами и, преодолевая патологическую брезгливость, наблюдала за ювелирными операциями. Однажды, когда профессор Скобелкин оперировал очень тяжелого  больного, я спросила:

- Сколько он может ещё прожить?

Профессор покачал головой:

- Я зарекся давать прогнозы. Как-то один больной напрямик меня спросил, сколькоему осталось. Он объяснил, что ему надо закончить труд всей его жизни. И хотя  тогда  это не было принято во врачебной практике, я честно ответил: четыре месяца.

Олег Ксенофонтович помолчал и закончил:

- И с тех пор он уже 17 лет поздравляет меня с Новым годом...

В застойные годы мой муж радовался, что занимается популяризацией науки, дескать, это самое чистое дело в журналистике. Я бы так категорично не утверждала. На многие темы в печати было наложено табу. Детский алкоголизм? У нас этого не может быть. Гинекология? Это неприлично. Психические расстройства? Это страшно, лучше не трогать  и т. д.

Помню, я писала о работах белорусских генетиков, тогда они были в Союзе сильнейшими. Но разве я могла рассказать о том, что они мне говорили «не для печати»? Исследуя абортивный материал первой половины беременности, они пришли к выводу (и я видела эти жуткие снимки монстров), что организм сам отторгает ненормальность. Но у советских акушеров был свой приказ: даешь стопроцентную вынашиваемость! И то, от чего пыталась избавиться природа, врачи были обязаны внедрить обратно. А как были законспирированы результаты многолетнего изучения процессов адаптации у людей, которые уезжали работать на Север? Выйдя на долгожданную пенсию, они, как правило, устремлялись в южные регионы, да только повторно приспособиться к новым условиям удавалось немногим и ненадолго. Знай люди о такой статистике, может, не всякий рвался бы в нефтяники и газовщики. Вот тебе и честное дело — популяризация науки. Но времена не выбирают.

Несколько лет назад  один мой сотоварищ по целине, ставший журналистом, прислал мне свою книжку, где фигурировала и моя персона. Он напомнил о случае, напрочь мной забытом. Тогда мы, комсомольцы, написали письмо Хрущеву. Не помню конкретно о чем, видимо, о каких-то промахах руководства. Но на почте коллективное письмо не приняли: надо было указать фамилию и адрес конкретного лица. Мы смотрели друг на друга, и я не сразу поняла, что мои товарищи сдрейфили. Они были старше и опытнее. А я беспечно сказала:

- Пишите мою фамилию.

Кстати, меры были приняты, мало того, нам с одноклассницей выделили комнату на двоих, так как мы готовились к вступительным экзаменам. За этим чувствовалась завуалированная взятка и было немного неловко. Но, черт возьми, очень удобно...

Много позже я поняла, что пора моей восторженной юности совпала с известными переменами в стране и на какое-то время к моему рту была поднесена кислородная маска. И я восприняла этот глоток свободы как должное, как нормальную среду обитания. На самом же деле мне дали наркоз. А передозировка «веселящего газа» приводит пациента в неадекватное состояние трын-травы. Когда я получила возможность поработать в журнале «Крокодил», я все еще была в эйфории. Мне казалось, что если я накопаю железный компромат на негодяя, то зло будет наказано. Негодяй же смотрел мне прямо в глаза и мне было стыдно за него.. А он подключал нужных людей и компромат в одночасье исчезал.

А потом из самых  верхов поступило распоряжение  искать виноватого стрелочника. А еще потом сатирическому журналу высказали пожелание сверху: поменьше сатиры — побольше юмора. Пришло трезвое осознание своего шестка...

Сегодня можно писать обо всем. Более того, приветствуются страшилки, леденящие кровь истории, а также всякая «клубничка». Я буквально сижу на таких темах, у меня с руками оторвут статью, например, об извращениях - но без серьезного разговора  о том, что  их порождает.

Наше поколение оказалось свидетелем нескольких этапов в жизни  страны. Все они начинались по-разному, но заканчивались практически одинаково. Возникает ощущение уже виденного, слышанного, пережитого. А ведь состояние déjà vu специалисты всегда относили к психическим расстройствам...

/Из письма Г.Угольникова от 10 мая 2012 г.: «Мая молодчина, написала просто очень хорошо!»/ 

 Григорий ГОРДУСЕНКО

/май 2012/

Тему дипломной работы ещё как помню! Она редкая в таких списках: «Экономическая тема в послеоктябрьской публицистике В.И. Ленина». А «выбрал» я её  «с помощью» товарищей из парткома – членом партии ведь был. Представляете, если бы напротив этой темы  в предложенном списке не оказалось бы «галочки»? Факультет могла и цунами накрыть. Так что Матросовым был я в тот момент, когда сказал: «Да, беру эту тему».

Признаюсь, работал даже с интересом. Все работы Ленина на эту тему перечитал, познакомился с некоторыми комментариями. Сосредоточился на анализе, как я говорил: на отсебятине. Руководителем дипломной работы был очень серьёзный кадр – Матвей Черепахов, доцент Академии общественных наук при ЦК КПСС. В ту «обитель» два раза я и ездил к нему на читку-просмотр.

Защитился я на «отлично». Непосредственно к тому делу, которым занимался во все послеуниверситетские годы, никакого отношения дипломная работа не имела. Был, правда, единственный случай, когда я должен был делать доклад на научно-практической конференции, а накануне вечером обнаружил, что необходимого  материала у меня дома с гулькин нос. Вот тогда-то я и снял с полки запыленную дипломную работу. Отчеркнул те места, которые можно было «за уши» притянуть к теме доклада. Оставалось только сделать плавные, незаметные соединения этих кусков – и доклад был прочитан… Так что на этот раз, наоборот, дипломная работа закрыла амбразуру моего позора, выручила.

 Алла ОВЧИННИКОВА

/май 2012/

Помню ли я тему своей дипломной работы?! Ещё бы мне не помнить! Фантастическая история приключилась с ней. Началась она в гостях у Сергея Григорьянца и Томы Кудричевой. Студенческое общежитие на Ленгорах. День клонится к вечеру. Почему-то мы не на факультете. Наверное, праздник или выходной. Пьём чай безо всяких изысков, пустой чай. Но разговор ведём очень серьёзный. Сначала с Томой о каком-то вязании. Потом с Серёжей о более важном. Никак не могу придумать, за какую же мне работу взяться, чтобы дипломный проект был как вдохновение. Мнение Томы и особенно Сергея для меня очень важны – в моих глазах они самые первые эстеты на курсе. «Ну, - произносит Сергей, несколько растягивая слова, -  что ты сейчас читаешь, что особенное такое?» - «Александра Блока, - несколько робея, отвечаю я. -  У меня полное собрание сочинений» - «Полное собрание… Прекрасно. А до его пьес ты уже добралась?» - «Нет», - признаюсь я, как самая честная студентка на свете. Сергей молчит очень короткое время и вдруг оживляется: «Ты же театром интересуешься, и драмы Блока можно было бы рассмотреть под интересным углом». Я изумлена. Мне казалось, что мои походы по театрам это слишком узкий круг личных увлечений и мало кому до такого факта есть дело. А Сергей что-то чертит на листочке бумаги. Тома заглядывает ему через плечо. Короткая дискуссия - и вот уже я вывожу на обложке журнала для вязания: «Александр Блок и новые формы театра (К истории русского театра начала ХХ века)». У меня, кажется, начинается лёгкий обморок – передо мной разверзлась пропасть знаний, о которой я и не подозревала. Этими знаниями я не владела. О, ужас! Но на Сергея накатывали волны вдохновения невиданной силы: «А нужные для твоей работы книги я привезу из нашей домашней библиотеки, на днях еду в Киев».

И Сергей привёз нужные мне для работы книги, привёз в плетёной корзинке для продуктов. Среди них дореволюционные издания драм Блока, литературоведческие исследования С.М.Алянского, Л.Андреева, Е.Аничкова, К.Мочульского... Всех не могу перечислить поимённо! К тому же режиссёрские заметки В.Э. Мейерхольда (несколько изданий) к постановкам лирических драм Блока, редкие письма-заметки В.Немировича-Данченко о драмах Блока, театральные рецензии к истории постановок драм Блока на русской сцене, учёные записки Тартусского университета, Педагогического института им. А.Герцена… Редкость за редкостью. Когда научный руководитель моей дипломной работы, кандидат филологических наук В.А. Ковалёв, заранее попросивший меня приносить ему не «сырые» наброски, а всю работу целиком, первым делом взглянул на библиографический список, он с немалым изумлением произнёс: «Да многие эти книги, боюсь, и в Ленинке не присутствуют! Где ж вы их взяли?» Как очень скромная студентка, я отвечала: «В личной библиотеке моего товарища». Ковалёв почему-то не читал мой труд, а всё листал библиографию. «И как мы будем защищать сию работу?» - задал вопрос преподаватель. Смысл вопроса дошёл до меня только во время защиты. Но я не задумывалась над ответом: «Будем защищать вдохновенно» - «Тогда готовьтесь к бою». Этого заключения я тоже не поняла. Я и не догадывалась, что у нас на свободолюбивом факультете, в комиссии, перед которой мы защищали свои дипломные работы, будут те персоны, которых взволнует библиография скромного труда студентки пятого курса Журфака. Увы, ещё шли времена «закрытых» имён.

В день защиты Ковалёв быстро подошёл ко мне и тихо произнёс: «Защищаться будете не в первых рядах, я дам вам знать». Ждать мне пришлось довольно долго. К этому моменту кое-кто из комиссии вышел (и довольно надолго) попить чайку. И тогда Ковалёв, не спускавшей с меня глаз, взмахнул рукой. Я пошла в бой. Не помню, какое уж я там делала вступление, разомлев в духоте аудитории, но я старалась произвести впечатление хорошо потрудившейся студентки. Болельщики из нашей группы резюмировали потом: «Очень вдохновенно получилось». 

Когда огласили наши оценки, и в аудитории прозвучала моя пятёрка, Ковалёв снова взмахнул рукой, приглашая меня остаться в аудитории после всего шума. От своего преподавателя в те торжественные мгновения я и узнала, что оба экземпляра моей дипломной работы благополучно исчезли в неизвестном направлении. «Кто-то из ушлых аспирантов постарался. Это всё библиография, это всё названия книг из библиотеки вашего товарища виноваты. Не огорчайтесь. Один экземпляр непременно к вам вернётся. Уж я постараюсь. Всё-таки память».

Через год или полтора я получила бандероль от одного нашего сокурсника, который учился в аспирантуре у Ковалёва. Это был один из экземпляров моей дипломной работы. Под названием темы рукой моего мудрого преподавателя написано: «К защите. 30/IV-68 года. Вл. Ковалёв».

Александр Герцен в «Былом и думах» писал, что «в Московский университет, как в общий резервуар, вливались юные силы России со всех сторон, из всех слоёв». Так было в те временаи во времена нашей студенческой юности. Нас учили не только прекрасные преподаватели, нас учило наше товарищеское окружение. Спасибо тебе, наш Журфак, спасибо вам, дорогие спутники и товарищи нашего студенчества!

 

 

 

 

 

 

5. С кем из однокурсников ты поддерживал отношения (или просто случайно встречался) много-много лет спустя после окончания Журфака?

   Алла и Владимир ОВЧИННИКОВЫ

 /Из письма Владимиру Мисюченко от 2 июня 1967 г./

«5 мая, в наш праздник, включила я «приемник», который у нас всегда на пол падает. И что же слышу? «Главное, наша газета не дает оплыть жиром» (фраза из интервью В. Мисюченко, данное р/ст «Юность» на Психодроме; имелась в виду стенная газета «Советский журналист»). А потом, после тебя, минуты три Петр наш Левшуков тарабанил. Да так умно, здорово. Я, признаться, в «Юности» чего-нибудь подобного не слыхивала. Впервые довелось по радио из нескольких фраз уловить смысл. И не потому, что о твоем ф-те речь. Логика – вот что редко услышишь.

20-летие [Журфака], разумеется, отпраздновали пышно. Речи. Для стариков-выпускников – банкет (а малышей, то бишь нас, по домам отправили). Банкет фак устроил хороший. Было много чего выпить. Каждый выпуск имел свой общий стол. «Ребята» находили свой стол по табличке на столе, на которой написаны были «знаменитые» (в прессе) имена. А один выпуск (стол) никакими знаменитостями не прославился (это тот выпуск, где учились Ия Савина, помнишь, «Дама с собачкой»). Славился этот выпуск своими красавицами. Ну так всех своих красавиц они и выписали на табличку.

Ну, конечно, была интересная газета. (Была твоя фотомордочка – ты на 1-м курсе.) Выставка книг. И всё такое прочее.

Перед Первомаем у нас был курсовой вечер. (Удивляешься?) Все тоже удивлялись, хмыкали. И что же ты думаешь? Чудо что получилось. Тут накануне Катков устраивал пару субботников. Заработали на упаковке овощей. Ну. 1/3 пропили после них сразу же, треть – нуждающимся, остальное – на отдых, на вечер. Было всего 40-45 человек.

Дело проходило на 12-ом в холле. Были накрыты маленькие столы – на 4-6 человек. Вино, редиска, конфеты, лук, пирожное and т.д. Был бар и бармен Саша Вячкилев. Оркестр свой, курсовой, его признали лучшим во всем университете. Вообщем, дело кончилось далеко за полночь. Да, были свечи! Интимный полумрак внес в пеструю компанию теплую и дружественную обстановку. Мальчики были невероятно галантны. На наших девчонок обрушился поток комплиментов, тропический ливень всех и всяческих ухаживаний. Танцы – твист и т.п. – беспрерывно по 15-20 минут. А потом, после всей этой свистопляски, вскидывания ног за уши – учтивые поцелуи (в ручки), чопорное усаживание дам, едва соображающих, где и что, в кресла. Вообщем, публику было нашу не узнать. Были аттракционы – «перенеси бутылки», достань шарик в потолка». Благодаря мужу, который здорово дома меня в свое время за этими самыми бутылками гонял, я показала «класс». Приз получила.

Кончилось всё хорошо. Быстренько навели порядок, выпили остатки, доели бутерброды. Теперь публика… жаждет еще такой встречи.

Сейчас начинаются экзамены. Все разленились. Сдавать зарубежку Засурскому и Ванниковой, а никто ничего. Оптимисты. Завтра мы идем сдавать английский. Сессия закончится 24 июня. А потом, возможно, Володя поедет в ГДР на стройку. А возможно, Натку в охапку и на Камчатку».

 Альберт КОЗЛОВ

  /ноябрь 2009 г./

ПОД ВОЙ ПУРГИ. ПОД ТЕНЬЮ ПАЛЬМ

В январскую стужу через Берингово море добирался я с оказией до Усть-Камчатска на теплоходе, вся палуба которого была заставлена контейнерами. Начальник порта немало удивился моей смелости (или глупости) пуститься в непредсказуемое зимнее путешествие.

Назад в Петропавловск-Камчатский я наивно надеялся вернуться подобным же образом. Но на рейде порта судов не было. А то, на котором я прибыл, пришлось бы ждать недели две-три. Разгрузка его напрямую зависела от капризов погоды.

Начальник порта вызвал кого-то из подчиненных и поручил устроить меня в общежитие. На танке, переделанном в вездеход, меня отправили в поселок. Прямо по курсу на сколько хватало глаз расстилалась снежная целина и никаких строений не было видно. Слева вдали виднелся вулкан Ключевская Сопка, правее курился другой – Шевелуч.

Мы уже отъехали с километр от порта, как танк-вездеход забуксовал в снегу, погружаясь в него.

- Застряли, мать твою, - выругался водитель. – Придется вам ножками добираться. Тут близко совсем. Видите, человек шагает. Идите за ним. Он вам и общежитие покажет.

Прибавив шагу, я догнал закутанного в полушубок человека. Тот повернул ко мне голову и бросился на меня, чуть не свалив в снег.

- Не может быть! – завопил он. – Надо же!

Я ошеломлен был еще больше. Закутанная фигура оказалась… Володей Овчинниковым.

Узнав, куда я иду, отрезал:

- Какое еще общежитие! Обижаешь, - и потащил меня в другую сторону. - Хотел в райком сходить – ну их к лешему. Надо же, - повторял он без конца, - скажи мне кто, что встречу однокурсника здесь, да еще зимой - посчитал бы ненормальным. Как Алла тебе обрадуется! Бывает же такое…

Мы шли по поселку, перешагивая через телеграфные провода, мимо торчащих из снега печных дымивших труб. Поселок был засыпан с крышами. Они обозначались лишь маленькими бугорками.

Через круто покатый снежный туннель спустились к входной двери. Это был вход в дом Овчинниковых. Бревенчатая изба из одной комнаты, вместо «удобств» ведро в сенях…

Алла, возившаяся с посудой, не сразу повернулась на звук открывшейся двери. А когда увидела меня, чуть не села на пол.

Володя убежал добывать спиртное. Но принес несколько бутылок шампанского, которые еле выпросил у кого-то для московского гостя. Зато закуске я позавидовал черной завистью… Передо мной поставили полную, с горкой суповую тарелку красной икры. Алла принесла балык из нерки, соленую чавычу другие рыбные деликатесы, совершенно недоступные - да и неизвестные - большинству москвичей.

Проговорили почти до утра. Вспоминали, вспоминали и вспоминали. За те годы, которые они жили на Камчатке, я был первый однокурсник, забредший в этот медвежий угол.

Овчинниковы очень удивлялись моему легкомыслию - пуститься в зимнюю непогоду в непредсказуемый вояж на «севера». Назавтра начальник порта предупредил меня о плохом прогнозе погоды и сказал, что есть оказия, отправить меня на следующий день на «кукурузнике» с местным начальством в Петропавловск-Камчатский.

Пока готовили самолет, пурга закутала Шевелуч и метнулась к аэропорту. Она накрыла его, едва мы взлетели. Ветер бросал в нас снегом и выл от злобы, что мы успели сбежать от ненастья…

Это одна из многих встреч с однокурсниками на журналистских перекрестках планеты. Были встречи многочасовые и мимолетные. Как, например, с Суджоко Пупунгом.

Между рейсами самолетов в Джакарте было у меня всего четыре часа. И все же рискнул разыскать своего однокурсника. Мне было известно, что его жена, Валя Жалсабон, работала в местном агентстве «Аэрофлота». Мне указали на аэрофлотовский офис и - о, чудо! - Валя была на месте. Через минут сорок в аэропорт примчался Пупунг. Кругленький как колобок, с приличным животиком он прыгал вокруг меня, радостно смеялся и хлопал в ладоши:

- Козьлёв, ай, Козьлёв, - повторял без конца этот владелец газет, нефтяных промыслов и каучуковых плантаций. Русский язык он забыл почти начисто, но матерные ругательства почему-то помнил. Незаметно пролетело время, и самолет унес меня в Бангкок.

/апрель 2012/

 СТАРОСТА ФАЯ

В Суздаль я приехал по жалобе о серьезных нарушениях при реставрации исторических памятников. Прежде, чем встретиться с чиновниками, решил своими глазами увидеть объекты, интересующие меня.

У ворот монастыря стояла небольшая группа туристов. Подойдя поближе, я вдруг узнал в экскурсоводе Фаю Ерыкалову.... Мы сидели на монастырской скамейке, обменивались односложными фразами. Да, Фая, бессменный староста нашей группы. Всегда смешливая, подвижная, общительная. А здесь рядом сидела знакомая и совсем незнакомая женщина. Серьезна, грустные глаза и заметно чем-то озабоченная.  Мне показалось, что наша встреча ее мало обрадовала. Я предложил встретиться вечером у меня в  гостинице. Но она не пришла.

По дороге в Москву, размышляя о случившемся, я вспоминал нашу привычную Фаю, особенно мне запомнившуюся по практике в Астрахани.

Собралось нас там восемь человек из трех университетов: МГУ. Уральского и Казахского. Жили кучно, недалеко от редакционного корпуса. Лишь Фая поселилась от нас в десятке трамвайных остановок.    

Практика удалась. Вылазки на пляж, вечерние посиделки. Правда, не забывали мы строчить репортажи, заметки и прочих журналистских жанров «произведения». Гонорары, к чести редакций, платили нам по высшей разметке. Понимали наши нужды...

По дороге «на работу» Фая часто заходила ко мне. Ей было по пути. Однажды (мы только по кабинетам разбежались) растерянная Фая с рублем в руке зашла к нам и, чуть не плача, стала рассказывать:

- Вызвал меня замредактора, дал вот этот рубль и сказал: «Сходи за бутылкой коньяку»...

Мой заведующий отделом бросил ручку на стол:

- Опять он за свое...

Взял у Фаи рубль и вышел из комнаты. Когда вернулся, кивнул Фае:

- Не кисни... Спокойно. Разговор с ним на партсобрании будет...

Фая «умела» находить приключения. Как-то, когда я дома создавал очередную нетленку,  появилась она:

- Знаешь, моя хозяйка предлагает купить у нее «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона. За 40 рублей. Все тома, и в отличном состоянии. Брось ты свою писанину. Поедем, посмотришь...

- А  у тебя естьтакая сумма?

- Я  думала, ты купишь, ты же рассказывал...

Фая жила в аккуратном купеческом доме. Это было не просто жилье, а «антикварная лавка»: старинная мебель из кранного и черного дерева, прадедовский сервиз и утварь прошлых веков, огромный  чернильный прибор из малахита и много еще интересного. И библиотека. Но какая!!! Хозяйка – бодрая старушенция, возраста близкого к 80, разрешила осмотреть «книжки». Двадцатого века изданий почти не было, зато предыдущий век представлен был широко. Удивляться было чему. Но я сразу запал на отлично изданный фолиант, посвященный 300-летию дома Романовых.

Отдельно бабуля отдавала лишь Брокгауза. С Ефроном, конечно. Остальное – скопом за 300 рублей.

- Старая стала, ни родных, ни друзей. Боюсь, пропадет все... А вы люди культурные...

Но откуда у студента такие деньжищи?!                                            

Спустя лет семь, я попал в Астрахань. Вместо уютного купеческого дома торчала  аляповатая девятиэтажка...

Студенческая жизнь на практике требовала расходов присущих южному городу. Потому часты были сбои в финансировании наших потребностей. Коллеги из Уральского университета показали нам точку, где  можно было позавтракать за 15 копеек - чашка костного бульона и пирожок. Здорово это утром, после заполночных посиделок! Фая узнала о бульонных походах и попыталась меня и Юда повоспитывать. Когда  поняла, что бесполезно, всучила мне пятерку «взаймы».

- Данный дар божий надо использовать с умом, - заключил Юд.

Мы использовали... И по-прежнему ходили  на бульон.

Такой мне запомнилась Фая на первой нашей газетной практике. Тогда мы и стали называть ее Авиаматкой – за ее заботу о нас, опеку.  Прозвище осталось за ней на все годы учебы.

...И вот моя командировка в Суздаль. Совсем не похожая на себя Фая... Так я и не сумел разгадать причины, изменившие поведение моей однокурсницы. Не удалось поговорить и потом, когда  увидел ее на выставке фотографий Валеры Минашкина в Доме Дружбы. Она незаметно исчезла... И лишь в день 40-летия нашего выпуска Фая, как ни в чем не бывало, прежняя, смешливая, веселая,  настаивала:

- Давай встретимся, посидим, поболтаем. Сейчас мне в Суздаль надо съездить, вернусь, позвоню...

     Не позвонила...Не успела...

* * *

Юд Гаврилов в Одессе, Леня Слесарев на Сахалине, Леня Бабий в Архангельске, Фая Ерыкалова в Суздале, Жора Пархомчук в Гродно – да разве расскажешь обо всех, с кем спустя много лет пришлось поднять рюмку за наших ребят, за курс «меднолобых».

  Олег ШИБКО

 /ноябрь 2009/

Первая удивительная встреча у меня случилась, еще когда мы были студентами – с Володей Мисюченко в Басре. Стараниями Ирины Петровны Верховской мы еще студентами (в 1966-ом или 1967-ом) попали переводчиками за границу, мне выпал Ирак, Басра. И вот однажды выхожу из книжного магазина, а по улице навстречу мне бежит Володя… Я, признаться, подумал было, что уже умом трогаюсь от жары и арабской экзотики, миражи начинаю видеть, но нет – никаких миражей, по улице ко мне несся мой однокашник, живой, во плоти. Оказалось, что он тоже в Ираке, но от Басры далеко, в Куте, так уговорил своих устроить экскурсию в Басру. Конечно, просидели всю ночь – и «еще немного», конечно, разговорам конца не было. И конечно, с ним, с Юрой Кирпичниковым, с Петром Левшуковым, с Аркадием Булычевым я поддерживал отношения очень долгие годы после окончания МГУ. Часто виделся с Ирой Нечаевой, Володей Байдашиным. Из случайных встреч назову встречу с Ирой Катрич в середине 90-х у Пушкинского музея на Волхонке. Она почему-то приняла меня за иностранца. Очень хорошо поговорили.

 Ирина ВОЛОДИНА/декабрь 2009 – январь 2010/

Судьба, спасибо ей огромное, нас с Геной балует хорошими людьми - друзьями, приятелями, знакомыми. Некоторых из них мы «привезли» из Каира и Нью-Йорка, других нашли поблизости, в Москве. Но, конечно, самые родные из них - это те, с которыми мы дружим еще с факультета. Кстати говоря, добрая наша судьба побеспокоилась и о том, чтобы мы надолго не разлучались со всеми факультетскими друзьями. Кого-нибудь возьмет да и пошлет нам в подарок в дальние края. В Каире мы, например, были вместе с Виталием и Майей Ган и с Женей Грачевым, в Штатах - опять повезло, Ганы обитали неподалеку, мы в Нью-Йорке, а они в Вашингтоне, ездили друг к другу в гости. Да и в Москве, не иначе как по протекции той же судьбы, мы с моей подружкой- одногрупницей Аленой Румянцевой (Желваковой) живем практически рядышком.

А какие чудные встречи со старыми друзьями подарила мне наша профессия! Я побывала в командировках и в Хакассии у Гани Котожекова (он тогда был главным редактором республиканской газеты, я его «отпросила» у главного партийного начальника и мы с ним объездили почти всю его малую родину, которая необыкновенно хороша!), и в Нижнем Новгороде у Инны Шапкиной-Васильевой, и в нашем «новосибирском филиале» - у Люды Белявской, Игоря Соснина, Томы Фроловой.

О факультетских друзьях, с которыми мы с Геной идем рядом по жизни вот уже почти полвека, я бы могла написать сотни восторженных од, но боюсь, что эта наша книга не выдержит такого объема. Поэтому дальше - о случайных встречах.

Каир, 1972 год. Я и еще две жены советских переводчиков гуляем по Замалеку - элитному району города, где в основном живут иностранные дипломаты, там же располагаются посольства, консульства и другие дипломатические учреждения различных стран, в том числе и Советского Союза. Идем себе, громко не разговариваем, держимся близко друг от друга. А как же, по-другому нельзя, нас же инструктировали, возможны всякие провокации!!! И вдруг я бросаюсь на шею первому встречному арабу и мы оба начинаем что-то радостное орать и обниматься! Ну, моих товарок, естественно, как ветром сдуло. Они мне потом рассказывали, что в тот момент их бы никакой олимпийский чемпион по бегу не догнал.

Они же не знали, что это был совершенно не первый встречный, а очень даже хорошо мне знакомый араб - наш однокурсник Юзиф Альямс из Ирака. В то время он писал диссертацию у нас на факультете, что-то на тему «СМИ Ближнего Востока» и Ясен Николаевич Засурский каким-то образом выхлопотал ему командировку в Египет. А тут уж и мы с Геной его поджидали!

Замечу, что в тот день я совершенно случайно оказалась в Замалеке, жили мы в другом районе довольно большого города с населением в пять миллионов человек.

И еще одна встреча, правда, произошла она не в столь экзотическом месте, как вышеописанная, а в обычном московском троллейбусе № 40, наверное лет через 10 после окончания факультета.

Но сначала - несколько шагов назад, на нашу первую целину. Первый курс позади, у нас у всех уже сложились «свои» компании, остальных знаем только «в лицо». Мы с Володей Мисюченко как раз именно так и знакомы, но почему-то всю целину я ношу на шее его талисман. Заметьте - нас не связывают никакие «тонкие» отношения. Перед отъездом домой он эту «висюльку» забрал обратно. Дальше - опять знаем друг друга только «в лицо».

Возвращаюсь в троллейбус. Я еду с работы, в салоне обычная вечерняя толкучка, я - где-то в середине. На передней площадке стоит импозантный мужик, на его мужественном лице среди темных зарослей усов и бороды ярко светятся зеленые глаза, которые смотрят на меня. Я, естественно, отвожу взгляд, не хватало еще флиртовать с незнакомцем в троллейбусе! И в ту же секунду понимаю, что это вовсе не незнакомец, а Володя Мисюченко! Он тоже узнает меня и мы пробираемся навстречу друг к другу. Оказывается, что живем мы рядом, что жену его, Марину, прекрасно знает моя дочь, потому что та преподает в их школе. Таким образом мы с Володей «нашлись» во второй раз и, к счастью, больше не «терялись».

Надо сказать, что это был единственный раз, когда я не сразу узнала однокурсника, хотя с некоторыми не виделась десятки лет. Например, когда в году восьмидесятом прошлого (!) века проездом откуда-то и куда-то к нам в Нью-Йорк залетел Володя Соловьев, мы «узнались» в один момент! Или, как было не узнать Юру Косова, которого не видела лет тридцать и который вдруг «нарисовался» у меня на работе!

«Десятки лет! Ужас какой! Так долго не живут! А уж тем более, не узнают!» - сказал бы кто-нибудь посторонний, не с нашего курса. А на самом деле ничего удивительного в этом нет - просто на одной из наших курсовых встреч мы постановили, что мы АБСОЛЮТНО не меняемся!

Гений УГОЛЬНИКОВ

 /апрель 2012/

Как я благодарен судьбе, что она дала мне возможность на протяжении стольких лет общаться со своими однокурсниками! Встречи с нашими такими разными и такими славными ребятами всегда были для нас с Ириной чем-то особенным - событием, к которому готовишься заранее и которого ждешь. И что интересно - никогда не ошибаешься в своих ожиданиях и надеждах. Все наши ребята всегда интересны, по-настоящему остроумны и, что весьма важно, выдержанны. Именно это считаю одним из главных достоинств нашего курса - умение тепло общаться друг с другом и при этом не выспрашивать, где  ты и что ты, каких успехов добился. Если кто хочет рассказать о себе - он это и делает. Другой предпочитает умалчивать - его дело. Главное - ты пришел и, значит, ты тем самым уже выразил свое отношение к курсу и факультету. Всё остальное - ерунда. Вот эта тактичность, внутренняя сдержанность и сделали наши встречи регулярными, душевными, постоянными - да как угодно их назови! Самое главное  - всегда ожидаемыми

После Египта была Москва, опять учеба, работа в ТАСС в Союзе, а потом в Нью-Йорке - корреспондентом. Встречались с Ганами уже там, в Штатах, обрели новых друзей, но старые остались все равно на первом месте.

В Нью-Йорке было несколько забавных эпизодов. Возвращаюсь я как-то домой на машине, еду уже недалеко от дома по узкой улочке, где разойдутся только две машины. Навстречу из-за угла выезжает машина, едет навстречу и метров за 20 вдруг набирает скорость, резко сворачивает и несется на меня лоб в лоб. Я торможу, кручу руль вправо, но встречная машина за метр до моего капота делает рывок в сторону и мы разъезжаемся без столкновения. Судя по номеру, то был известный рыдван ФБР, старый и раздолбанный. «Ну и сволочи! - подумал я. - Слава богу, хоть трюкачи у них умелые!».

В другой раз, было это в субботу, мне надо было поехать в магазин за продуктами. Выхожу из дома и иду к машине. Прошел метров 50 и вижу, что иду не один - сзади и по бокам идут трое, причем идут почти вплотную, едва не касаясь меня. Сел в машину, еду в магазин, за мной следом машина и в ней та троица, что меня сопровождала. В магазине все повторилось: трое следовали за мной от картошки до мяса, от печенья до овощей. Так же проводили меня на машине до парковки, затем опять вплотную до входа в дом.

Смысл этих демонстративных акций - оказать психологическое давление. Видно, топтуны (слежка) из ФБР пару раз меня где-то потеряли в городе или им не понравились заведения, куда я на их глазах ходил и заводил знакомства. Вот и решили попытаться приструнить, мол, «не надо так активно работать, а то будут неприятности. И ездить надо, как все корреспонденты - на машине, нечего в метро соваться, где следить за человеком особенно трудно». А метро у них весьма разветвленное и потому запутанное, с массой пересадок под землей на одной платформе, народу много.

…В общем, когда нас с Ириной опять собрали в командировку в Штаты, американцы не дали мне визу.

 Владимир МИСЮЧЕНКО/декабрь 2009, апрель 2012/

Начну с того, что за три с небольшим года совместного обучения как-то сама собою сложилась группа человек из двадцати - двадцати пяти, без каждого из которых понятие «наш курс» лично для меня, как выразилась бы наш любимый доктор социологии Ирина Журавлева, не репрезентативно. Далеко не со всеми я был дружен, с некоторыми даже едва знаком, но если в любом действии или решении отсутствовал вклад одного-двух-трех из этих людей, то для меня оно становилось действием или решением не курса, а проявлением доброй воли одной из групп однокурсников, которых у нас на курсе хватало и без формальной разбивки по отделениям - газетное, телевизионное, редакционно-издательское.

Удивительно, но и безжалостное время ничего в этих моих представлениях не изменило. Я по-прежнему считаю, что курса нашего нет без Минашкина, без Кланса, без Юда Гаврилова, Юры Косова, Фаи Ерыкаловой и других, потому что они остались и останутся с нами до тех пор, пока живы будем мы. Я на том стою. И меньшего не хочу.

Думаю, что каждый, не отрекавшийся от принадлежности к курсу, создал свою «выборку» из двух-трех десятков сокурсников, без кого понятие «наш курс» ей или ему не мыслится.

Так уж исторически сложилось, что человек я по натуре очень даже чересчур ненавязчивый, особенно в дружбе. И, храня (безо всяких клятв) верность курсу, старался не очень впутывать личные отношения в бытие студенческого братства.

Я говорил о том, что курс наш вошел в дело страны, а у той страны система СМИ (печать + радио + ТВ) так удачно сочеталась с системой «общественных связей» (комсомол, партия, профсоюзы, образование), что попавший в них непременно встречался с теми, «кто близок и дорог». Что ж удивляться, что только по работе долгие годы я был коллегой Олега Шибко и  Аркадия Кудри (АПН), Аркаши Булычева (АПН, аппарат Госдумы), Иры Нечаевой (Журфак!), Володи Соловьева (Администрация Президента, аппарат Совета Федерации). Когда я в «МН» работал, Юд Гаврилов собирался в одесском «Моряке» делать сменные полосы с газетами портов мира, первым значился Марсель, а мы хотели подключить к этому нашу «Нувель де Моску», где, кстати, нашел себе применение истосковавшийся по работе Кланс Джейбикс. Когда былая система рухнула, то связи остались, и в 1992-ом меня, считай, безработного, мобилизовала Элла Рогожанская, с кем мы, призвав на помощь Маю Игнатенко, у Грауэрмана на Арбате родили совершенно замечательный журнал «Вера, Надежда, Любовь», ситцевое наше счастье больше чем на год. А спустя лет пять я не раз и не два на выходные отправлялся к Элле во Владимир, где творились (тоже с год) «Сказки цветных лоскутков».

Штрих октября 2009 года: Аркадий Кудря, автор нескольких исторических романов, вступает в Союз писателей России и сдает в комиссию по приему, где заседает А.А. Парпара, документы, среди которых и рекомендация В.Ф. Мисюченко, а наготове с рекомендацией была и некогда председатель камчатской писательской организации А.А. Овчинникова. Аркадия, понятно, приняли бы и без рекомендаций (его книги куда красноречивее любых "рекомендательных слов", кстати, формально и не нужных), но мы были - рядом в тот значимый для него момент.

Так было со всеми в Москве. Стоило Юре Кирпичникову создать «Деловой мир», как в нем заблистали имена Булычева, Лени Репецкого, Валеры Агронского и, если не ошибаюсь, Володи Дворецкого. Про радио и ТВ вообще молчу, пусть сами расскажут.

Неожиданных встреч было немного. И все – не по делу. Либо по душевному порыву, либо нечаянно.

По душе – это Одесса. Город (теперь до боли) родной и потому, что я с ним уже полвека (с 1960-го) как знаком, в нем прошел крещение морем, и потому, что это город Гавриловых, Юда и Ларисы, людей родных навсегда. Одесса, Юд, Ларка, самая младшая на нашем курсе и на глазах ставшая из «пацанки», «морячки» такой одесситкой, что аж ах, - это отдельная книга. Жаль, мне ее не написать…

Кстати, именно в Одессе летом 1970-го у Юда с Ларисой на Малой Арнаутской не сговариваясь сошлись-съехались семьи Козловых, Нечаевой с Байдашиным, Мисюченко, а также Ира Селиверстова. Успели даже поздороваться. А вот желанного вечернего-до-утра застолья не получилось: в Одессу ввалилась холера. Как мы оттуда драли! Нечаева с Байдашиным на пароходе морем (пароход где-то неподалеку ткнули носом в берег на карантин), Селиверстова - на автобусе (ее вместе с театром «Ромэн» отвезли в степь, где стали посыпать хлоркой и поить сухим вином), а мы с Козловыми рванули по железной дороге, причем, часть пути (в обратную сторону) - петляя пешком с чемоданами и больной дочерью на руках по шпалам. Преследователей обманули и в каком-то древнем вагоне с кондуктором проехали мимо станции Ичня, где поставили на карантин тот состав, куда мы успели вскочить в Одессе. С тех самых пор я просто и осязаемо узнал, что есть истинное благородство натуры и не бросающийся в глаза аристократизм. Это я про Алика Козлова говорю, если уточнять нужно.

Не забыть и две встречи на Валдае, где в один год мы «столкнулись» с четой Угольниковых, а в другой – сошлись сразу тремя парами - с Кирпичниковыми и Соловьевыми. Вот уж когда узнало озеро Ужин, что значит интеллектуальное пиршество при двух арбузах с шашлыками!

Кстати, было время, когда мы (человек пять-семь) собирались в Домжуре по четвергам, так однажды (году в 98-ом) к нам подсел (в малиновом пиджаке и полный комильфо) Володя Стоянов, который вручил карточку академика Академии Магии и Паранормальных Явлений и даже проделал эксперимент из двух скрещенных вилок, подтвердивший (в ДЖ тогда спиртное не подавали), что под нашим столом есть жидкость. В чем мы Володю тут же не разочаровали.

Как представить себе нынешнюю жизнь без наших ежегодных встреч и посиделок, где сходятся по сути своей родные люди? Да, никак. Не-пред-став-ля-е-мо.

/апрель-июнь 2011/

…И еще хочу рассказать об одной встрече. В общем-то –неожиданной, хотя бы потому, что случилась она совсем недавно, на десятки лет позднее, чем могла бы…

Зато она подтвердила, что, сохраняя дружеское расположение к сокурсникам и даже со многими встречаясь, я, по сути, их не знал, а многих так и до сих пор не знаю – воистину незнакомцы с полувековым стажем знакомства…

          Встреча была радостной. Ходили слухи, что он «совсем плох, если не вообще…», и было от этих слухов горько, потому как о нем, талантливом душой и телом, я иначе как с нежностью не думал, хотя к его друзьям причислить себя не могу: слишком многое по жизни нас разводило. Вдруг в 2010 году попалась в руки старая, невесть как уцелевшая записная книжка. А в ней – телефон. Позвонил.

- Аллё?

- Гарри Александрович?

- Да-а… А кто это?

Ну и - встретились.

 Когда открылась дверь, я внутренне вздрогнул, понадобились секунды (долгие на пороге), чтобы суметь совместить ничуть не изменившиеся за двадцать лет поразительно чистой голубизны глаза с обликом, который отказывалась признавать память. Похоже, и Гарри «признал» во мне меня не враз. Но – узнал. И с этого мига радость уже не отступала. Она всегда вселялась в меня, когда рядом появлялся Гарри Минаев. Натура у него такая: когда он рядом, на душе становится легко. Его собственная большая душа имела (и сохраняет) свойство принимать на себя тяготы душ других. Рядом с ним давно, еще на факультете, делалось… как бы это сказать?.. Не хохотливо: в остряках Гарри никогда не ходил, хотя его чувству юмора я завидовал лютой белой завистью… Не беззаботно: чаще всего он как раз был озабочен делами то ли учебными («стёпка» у него тлела, как бикфордов шнур – его выражение, – на моей памяти, постоянно), то ли бытовыми. Заботы свои держал, как правило, в себе, открывался далеко не сразу и не всякому… Не вдохновенно: Гарри, как ни странно, был молчалив, в том смысле, что чувства свои предпочитал выражать и в первую и во вторую очередь не словами. Хоть и пером (или рейсфедером), но – линиями и штрихами. Это он так изувековечил Валеру Минашкина, что обезьянья того физия долго красовалась на двери в минашкинскую квартиру на Планерной. И я до сих пор бережно храню несколько шаржей Гарри. Так вот, рядом с ним мне всегда было легко, спокойно и надежно. Рядом мы оказывались, повторюсь, увы, не часто.

Как водится, стали вспоминать (я привез Гарри распечатку ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ в версии того времени). Очень скоро понял (и Гарри это подтвердил, гладя на меня своим простодушно-голубым взглядом), что он мало кого из сокурсников и мало что из студенческого времени помнит. И о прошлой своей журналистской работе тоже не особо распространялся, но и не скрыл, что был «вытурен» из спортивной редакции ЦТВ, к чему отнесся спокойно, если не равнодушно. Вернулся на авиафирму, где работал до МГУ. Инженер-конструктор. Чертил. Рисовал.

Но тут Гарри заговорил про день, когда он – в числе всех сопричастных – приник к прутьям ограды и смотрел, как со взлетной дорожки уходил в московское небо детище фирмы – ИЛ-86. «Вовк, - убеждал он, оживившийся, помолодевший, такой узнаваемый, - ты представляешь: бумажки, линейки, чертежи… и вдруг бежит по полосе… и в воздухе! Я тебе скажу, ты поверь – дух захватывало…» Я посмотрел: в чистых небесных глазах Гарри этот первый-первый ИЛ-86, навсегда покинувший свой московский «роддом», всё так же летел и всё так же восторженно-печально провожала его душа Гарри. Того самого, без кого я наш курс (и себя в нем) не мыслю.

Встреча с Минаевым порадовала. Она еще и подтвердила: даже те, кто не «связал себя с журналистикой» (как Гарри, как я сам, как, наверное, не мы одни), хранят в себе ту высокую душевность, что была и остается (для меня – главной) приметой журфаковских лет.

Аркадий КУДРЯ/из статьи «Сентиментальное» в газете «Журналист» от 4 мая 1993 г./

С коллегой Сергеем Григорьянцем встречаемся через несколько лет в центре Москвы, случайно.

- Ну надо же какая встреча! – меланхолично бормочет он. – Пойдем выпьем чего-нибудь? Тут рядом кафе «Театральное». Я угощаю.

- Идем! – соглашаюсь я.

- Ты откуда взялся? – интересуется Сергей, когда мы уже сидим в кафе и смакуем вино.

- С Севера, точнее с Юга.

- Ты не юли, говори прямо, - строго предупреждает Григорьянц.

- Работаю на Севере, - поясняю я, - а сейчас из отпуска, с юга.

- Ты, похоже, состоятельный человек, - делает вывод Сергей. – Может, сам оплатишь нашу встречу?

- Нет проблем, - соглашаюсь я. – А ты как живешь, что делаешь?

- Пишу биографию великого русского художника Боровиковского. Но кое-кому это не нравится, за мной следят. Им кажется, что я хочу подорвать устои нашего общества. Предвижу большие осложнения.

- Крепись! – советую я на прощанье. – Мне тоже нелегко.

С Аллой Овчинниковой встречаемся там, где она живет уже долго-долго – у нее на квартире в Петропавловске-Камчатском. У нее шумно, весело, на столе – зажженные свечи, за столом – гости, девочки 10-11 лет.

- Ой, ты откуда? – радостно вскрикивает Алла.

- С Командорских островов, - значительно отвечаю я.

- Ну надо же как вовремя! У моей дочки сегодня день рождения. Ты по-прежнему фотографируешь?

- А как же!

- Так сделай портрет дочери. А я тебе на память свою книжку подарю.

На прощанье Алла дарит мне свою очередную повесть для детей.

- Может, ты уже член Союза писателей?

- Здравствуйте! Отстаешь от жизни, уже несколько лет.

Коллега Виталий Ган встречает меня на своей американской машине в центре Вашингтона. Это особый день, 8 марта. Мы покупаем цветы и едем домой к Ганам.

- Дорогая, - говорит Виталий, вручая букет цветов жене Майе, подруге наших студенческих лет, - ты же помнишь этого парня?

Мы обнимаемся, целуемся, садимся за стол и начинаем вспоминать былое. Горы пустых бутылок под столом растут, а мы никак не можем наговориться.

Где-то около полуночи раздается звонок. Кто-то поздравляет Майю с женским праздником из Нью-Йорка.

- А ты знаешь, кто у нас в гостях? – стараясь отчетливо выговаривать слова, игриво орет в трубку Виталик. – У нас в гостях Аркаша Кудря, помнишь, это тот парень, который водил «Броневик» на целине и ругал нашего товарища за то, что он держит маленького сына в ящике из-под пива.

Ган протягивает мне трубку:

- Гена Угольников хочет поговорить с тобой.

Я беру трубку и стараюсь объяснить Гене, как я рад слышать так далеко от родины его голос из Нью-Йорка.

- На каком языке ты говоришь? – уточняет Гена. – Я тебя совершенно не понимаю.

Но и мне и самому уже трудно понять, что я говорю.

Так проходит ночь, и я удивляюсь, как мы еще ухитряемся сохранить равновесие, поднимаясь из-за стола.

Виталий должен отвезти меня к дому, где я живу, но, глядя на него, Майя решительно отбирает у него ключи от машины.

- Ну и надрались вы сегодня!

К счастью, Майя не старалась угнаться за нами и может сделать то, на что уже не способен ее муж.

- Садитесь, алкаши! – гостеприимно приглашает она нас в машину, сама садится за руль.

- Какой прекрасный был вечер! – бормочу я, прощаясь с Ганами у желтого дома, охраняемого американским полицейским.

Блаженна профессия, способная вновь свести людей так далеко от того города, где они встретились впервые!

Валентина КОСОВА-ЛИТВИНЕНКО /февраль 2010/

Я несколько раз приходила на встречи на факультет, когда они были в начале мая. Кроме того, живя много лет в Сибири, я поддерживала отношения со своей, как я ее называла, am besten Freundin, Людой Патроновой, переписывалась постоянно в советское время с Людой Смеловой, жившей в ГДР. Активно переписывались с Инессой Шапкиной даже тогда, когда она жила в Алжире, получали письма из Венгрии от Толи Бормотова.

Как-то взяла детей летом от мамы (Ростовская область) и через Москву в Сибирь. В столице вышли из «Детского мира», а навстречу идет улыбающийся Юзиф, было такое впечатление, что мы будто вчера виделись…

Абдулла ДАГАНОВ/февраль 2010/

Наш курс отличался от других на факультете своей дружбой, спаянностью. Студенты болели друг за друга и в период учебы, и на сессии. Мы, хотя и не все студенты принимали участие, торжественно отмечали праздники, дни рождения, дружно ходили на экскурсии. До сих пор не могу забыть тогдашние песни, которые исполняли хором. Гордился я однокурсниками за их одаренность, прекрасное знание иностранных языков, успехи в учебе. Их после окончания учебы многих направили работать за границу. Выполняя порученные Родиной обязанности, они встречались даже с президентами и высокопоставленными руководителями тех стран, где работали. Несомненно, от их работы для нашей страны была очень большая польза. Я горжусь однокурсниками, тем, что они почти все стали очень значимыми людьми.

Я был бы рад встречаться, иметь добрые или деловые отношения со всеми ребятами-однокурсниками. Но ветер времени, как листья осенние, разнес их по всему миру. У меня никогда не терялась связь с двумя Володями, Мисюченко и Байдашиным, с Угольниковыми, с Хабасом Бештоковым. Раньше вел переписку с Рамазаном Ксировым, теперь не знаю, где он. Как я радовался, когда Кира Прошутинская со своей программой появлялась на голубом экране. "Папа, твоя однокурсница на экране!" – звали меня дети, если был занят чем-то. Радовался, слушая голос Жени Грачева на волнах "Маяка". Теперь телевидение преобладает над радио.

Однажды случайно на улице Махачкалы встретился с Гарри Минаевым. Кажется, бутылкой вина отметили, он торопился.

Редко вижу своих однокашников. Переживал уход из жизни некоторых из них. Хорошие, талантливые были ребята.

Юрий РЕШЕТНИК /март 2010, март 2012/

 Думаю, нет смысла перечислять однокурсников, с кем я поддерживаю отношения. За последние тридцать три года после моего возвращения в Москву я каждый год встречаюсь с однокурсниками, которые давно стали мне родными и близкими. Путем естественного отбора у нас сложился тот самый симбиоз то ли коллектива единомышленников, то ли членов семьи, ставший предметом зависти и уважения не только всех выпускников факультета журналистики, но и других факультетов МГУ.

Что касается случайных встреч, то для меня огромное значение приобрела первая встреча с однокурсником. И произошла она у меня дней через десять после приезда в Наманган. Не совсем с однокурсником, но представьте себе: заходит высокий солидный мужчина, а на лацкане его пиджака наш значок - выпускник журфака 68 года. Я опешил сначала, присмотрелся, вспомнил: наш заочник. Помнится, несколько раз встречал его вечерами, пьяненького, в зоне «В», ходил, обнимал всех и говорил: “Я Нефодыч!!» И вот – встреча в Намангане. Присмотрелись мы друг к другу, обнялись. Так в «Наманганской правде», которая очень неприветливо встретила меня, появился родной человек, который очень много помогал мне. Однажды, когда на партийном собрании меня стали очень сильно критиковать за неучастие в общественной жизни коллектива, я не выдержал: «А что дал мне коллектив. Помог он мне, когда я полтора месяца валялся на столах в редакции? Сейчас я плачу за угол 25, еще членские взносы, на прожитье остается 55 рублей. Едва хватает, чтоб хоть как-то прокормиться. У меня дырявые штаны, а я не могу купить новые». В ответ - буря негодующих криков, предложения объявить мне строгий выговор и даже исключить из партии.

И тут слово взял состоявший в газете на партийном учете собственный корреспондент республиканской газеты «Правда Востока» Павел Нефедович Проскурин. Говорил негромко, спокойно, но сразу в кабинете наступила тишина. Говорил о том, что в «Наманганскую правду» приехал выпускник факультета журналистики МГУ, приехал в чужой незнакомый край. Получил ли он помощь и поддержку со стороны руководства редакции? Никакой. Получил ли он помощь и поддержку со стороны парторганизации редакции? Никакой. Целесообразней, заявил Нефедыч, было бы поставить на обсуждение вопрос о роли руководства парторганизации и редакции в профессиональном становлении молодого специалиста Решетника.

После его выступления меня оставили в покое и даже гонорары стали платить чуть больше. Павла Нефедовича в «Наманганской правде» не только уважали, но и побаивались: очень часто собкоры республиканской газеты встановились главными редакторами областных.

Что касается встреч в Москве, то их было немало. Не зря же Москву–матушку называют большой деревней. Были встречи разные, и приятные, и другие.

Но сначала хотелось бы рассказать о несостоявшейся встрече, если так  можно выразится, с однокурсницей, которую мне так и не удалось привлечь на наши ежегодные встречи. Речь идет о Верочке Закурдаевой. Дело в том, что в Верочку был влюблен мой сосед по блоку на пятом курсе Виктор Блинов (Костров). По возвращении в Москву взял я, кажется, у Иры Лысенко, Верочкин телефон, чтобы узнать о его дальнейшей судьбе. По ее словам, судьба оказалась довольно типичной для русского интеллигента. Виктор через несколько лет вернулся с Севера, куда был распределен, возглавил в Подмосковье районку, кажется, в Шатуре, потом спился, и скорее всего, потерял и работу, и семью.

Мы с Верой не были особенно близко знакомы во время учебы. Помню скромную плотненькую девчонку с нежными румянцами на щеках и характерным подмосковным говорком. И этот ее говорок я слышал по телефону в течение тридцати с лишним лет со средины семидесятых примерно два - три раза в год. Каждый год я приглашал ее на встречу и каждый раз она мягко отказывалась. Потомя рассказывал ей о встрече.  Перезванивались мы с Верочкой и по праздникам.

Если помните, Верочка сделала неплохую карьеру. Сначала она работала в отделе писем газеты «Правда», потом перешла в ЦК КПСС, потом занималась поступающими письмами граждан сначала на имя Горбачева, потом Ельцина, а потом и Путина. Только последние годы перед уходом на пенсию, говорят, работала (уже при Медведеве) в наградном отделе Администрации Президента РФ. Но при этом оставалась очень скромным и строгим человеком. Искренне сопереживала всему, что происходило в стране, и, подозреваю, авторам многих писем, что проходили, через ее руки. Вы представляете, какие отчаянные, полные примеров страшной нечеловеческой несправедливости пишут письма Президенту?! И наверное эта нечеловеческая всеобщая боль настолько больно ранила ее сердечко, что Верочки не стало почти сразу после ухода на пенсию.

Светлый был человечек Верочка. Светлая ей память.

В 1981-ом встречаю в Малом Гнездиковском, возле Госкино, Гаяза Нурмиева. Поздоровались, поговорили, обменялись визитками. Он работал в каком-то серьезном журнале. Я ему рассказал про наши встречи Четвертого Мая на факультете, предложил присоединиться. И все.

Весной восемьдесят пятого командировка в Гродно. Открываю телефонный справочник – главный редактор областного телевидения Пархомчук Георгий Трофимович. Звоню: «Привет Жора!» - и в ответ его непередаваемый басок: «Кто это меня так ласково называет?»

Договорились встретиться вечером у меня в гостинице. А начальнички местные, которых я приехал наказывать, рядом крутятся: «Можно мы тоже придем. Нам нужно для работы познакомиться с ним. Ведь Пархомчук же главный у нас на телевидении! Принесем выпить по пять капель»

Пришли, посидели у меня в гостинице. Правда, «пять капель» оказалось пятью семисотграммовыми бутылками «андроповки». Проводил я гостей до лифта, вернулся в номер, включил телевизор и проснулся в кресле глубокой ночью от его гудения.

В начале 1990-х - еще одна встреча. На пресс-конференции в Доме печати (теперь там Совет Федерации) столкнулся и поздоровался с Сергеем Григорьянцем. С ним визитками не обменивался, и мне почему-то не захотелось рассказывать ему о наших встречах.

 Еще была встреча в Останкино. Странная встреча, странный разговор так, что мне несколько раз  хотелось встряхнуть былого однокурсника и закричать: «Леша, да ты что? Очнись! Это же я, Юрка Решетник!» Даже ловил себя на мысли, что, может, ошибся я и  вовсе это не Алексей Макеев, с кем мы учились на журфаке пять лет.

А в другой раз стою на перроне станции метро «Театральная», засмотрелся на симпатичную блондинку, а она смотрит на меня: «Юра, ты?”– «О, Вика – Вика – Вероника!» С тех пор уже и не мыслим наших встреч без «феи волшебных камней» Вероники Самылкиной-Лыковой.

Ирина ЛЫСЕНКО/июнь 2010/

Однокурсники навсегда вошли в мою жизнь. Часто встречаться не удавалось. Когда дети росли, не всегда вырывалась на факультетские встречи четвертого мая, хотя они были необходимы и желанны: как здорово хоть на вечер вернуться в юность! Слава богу, по-прежнему мы интересны друг другу. Перезваниваемся, подолгу разговариваем с Верой Закурдаевой – мы жили с ней в одной комнате на Ломоносовском проспекте. Среди близких мне людей – другая соседка по комнате в общежитии – Фоза Ошнокова. А вот третьей, Фаи Ерыкаловой, уже нет с нами. Вместе с Сашей Чубой и его женой Галей мы с мужем встречаемся часто и по разным поводам. Они знатоки Москвы, ее истории, ее достопримечательностей. С ними интересно бродить и по столице, и по Тарусе, и по Пущино. Как-то кстати вспомнила, что Саша родом из Херсона, а мне надо было найти в этом городе давно затерявшиеся следы подруги, с которой сидела за одной школьной партой. Саша взял на себя поиски, выдал мне даже домашний телефон Вали Сухоруковой.

В свое время я два года работала в Калининском медицинском институте. Учиться там не осталась, но жизнь, ходящая, как известно, кругами, все-таки свела меня со здравоохранением: в газете я несколько лет вела очень популярную рубрику «Здоровье. Как его сберечь?», беседовала со светилами медицины (Н.Н. Блохин, П.Е. Лукомский, Л.С. Персианинов, Б.В. Петровский, В.И. Шумаков и многие другие. Когда бываю на Новодевичьем, то и дело кланяюсь своим старым высокочтимым знакомым), в общем, довольно бойко пропагандировала успехи советской науки в этой сфере. Регулярные подборки в газете требовали большого количества разнообразных материалов, я обзавелась авторским активом. Среди самых интересных моих корреспондентов была, конечно же, все знающая умница Майя Игнатенко.

Мои однокурсники – это большая часть моей жизни, с ними связаны мое каждодневное общение, наши семейные праздники, моя свадьба на целине, а через два десятка лет и свадьба старшего сына Кости – гуляли с моими друзьями юности. Нашу квартиру с тех пор украшает подарок Игоря Зорина – написанная маслом жизнерадостная картина художника Ю. Егорова. «Как будто вас подсмотрел на Крымском валу», - сказал тогда Игорь.

Кроме Игоря Зорина и Жени Грачева, составлявших так называемую «семью» и на целине, и на наших свадьбах, юбилейных торжествах, был совершенно оригинальный во всем Валерий Минашкин. Его беспрерывные шутки поддерживали неумолкающий хохот на максимальном уровне. На серебряный юбилей он пришел с букетом из двадцати пяти роз. Мы храним их до сих пор. Как и его целинный подарок – альбом лирических фотографий с подписями. Как, кстати, хранится и у старшего сына Кости альбом Валерия, сделанный уже на его свадьбе. На людях, в компаниях он юморил и хохмил, а в своем фототворчестве был трогательным и грустным. Прекрасные фото признанного мастера Валерия Минашкина мы имели возможность и большое удовольствие рассматривать, точнее – любоваться ими, на его нескольких тематических персональных выставках-презентациях в Доме дружбы с народами зарубежных стран, куда он неизменно приглашал своих однокурсников.

…Каждый год поздней осенью нас собирает в своем уютном радушном доме наша студенческая чета – Ира Володина и Гена Угольников. На последних посиделках Саша Айзенберг в своем тосте задал прямо-таки сакраментальный вопрос:

- Почему мы собираемся?

По-то-му!

Очень жаль, что со студенческих лет оборвалась связь с некоторыми ребятами из нашей, четвертой, группы. Я ничего не знаю о Толе Коневе, Ване Бачурине, Юре Зорине, Славе Мартынове, давным-давно не объявлялся Ваня Токарев, Валера Окладников, Ваня Николайчук. Вместе дрожали перед экзаменами, есть, о чем вспомнить.

Владимир ФОМИН

/июнь 2011/

В списке, который я составил по памяти, значится от 98 до 102 фамилий сокурсников. Если считать тех ребят, которые "ушли в Лумумбу", то получится еще больше. Мне симпатичен принцип воспоминаний: о тех, без кого трудно представить наш курс. Ясно, что не каждый "просиял" в период учебы, а после выпуска многие "легли на дно" и прекратили общаться (есть такой грех и у меня). Очень жаль, что не успел написать воспоминаний Валера Минашкин. Но, полагаю, что остальные "титаны курса" должны высказаться. Я имею в виду Женю Грачева, Юру Кирпичникова, Угольникова, Байдашина,  Прошутинскую, Желвакову, Руслана Котенка, Игоря Зорина, Игнатенко и всех, кто периодически приходит на встречи. Согласен с Володей Соловьевым, что можно расширить исторические рамки воспоминаний и коснуться некоторых событий 1969 - 2011 годов. Мысль хорошая, но трудно "втиснуть" все. Творческие портреты сокурсников украсят «ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ», особенно если этот литературный жанр удастся авторам. Меня же лично "обуревает желание" написать несколько строк о нашем незабвенном Владимире Александровиче Архипове. Вот без него наша учеба на курсе была бы менее памятной и выразительной. 

Мы не случайно идеализируем наше прошлое. У большинства из нас это светлые и неповторимые годы, наполненные чувствами удивления, восхищения, открытия нового. Это годы первой любви, романтических надежд и исканий своего места в жизни. В какой-то мере это связано с нашей учебой в школе. Но все-таки своего апогея чувства признательности и благодарности судьбе достигают при воспоминании о более зрелом периоде, когда мы с трепетом в душе переступили порог вуза и "растворились" в аудиториях и читальных залах. Стали неотъемлемой частью удивительного познавательного процесса. Конечно, в этот светлый мир входит не только холодное, рациональное накопление индивидуальных знаний, но и бурные, не поддающиеся контролю личные эмоции, без которых сама учеба в университете была бы малопривлекательным и противоестественным занятием. Да, бесспорно, за сорок с лишним лет эти бури эмоций и переживаний улеглись и заняли самое привилегированное место в сокровищнице нашей памяти. Нельзя не согласиться с автором афоризма, утверждавшим, что жизнь - это не те годы, что прожиты, а те, что запомнились. Мысленно перелистывая фолиант студенческих историй и событий тех "покрытых дымкою туманной" лет, в первую очередь вспоминаешь наших уважаемых преподавателей. Это был цвет московской университетской интеллигенции, золотой фонд отечественного культурного наследия. Характерно, что все мы во многом сходимся в оценках их личностных, индивидуальных качеств - об этом свидетельствуют наши собственные воспоминания. Да иначе и быть не могло!

Анатолий ПАРПАРА

 /январь 2011/

Грустно и органично отозвалось в моей душе услышанное как-то от Сергея Григорьянца признание: «С возрастом количество заранее взятых обязательств становиться так велико, что не удается сделать многое, что хотелось бы». Увы, мне! Мой друг Володя Мисюченко познакомил с сайтом «ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ», и я постоянно читаю воспоминания моих однокурсников. Я даже не одно-курсник их, а полу-курсник, ибо ушёл работать в многотиражку моего родного завода имени Хруничева (ныне это знаменитый Космический научно-производственный Центр), где трудились отец, мать, я до призыва на флот и братишка, который сваривал наш «Буран» и модули. Кстати, работая на «фирме» Хруничева, я ещё в 1964 году оказался одним из первых редакторов и публикаторов Миши Гришкевича: в «фирменной многотиражке» опубликовал его небольшую юморинку. Чем он очень гордился.

Несмотря на перевод на шестилетнее заочное отделение и работу потом проходчиком в Метрострое, я все же защитил диплом о Пришвине-журналисте на «отлично» в тот же 1968 год. И мне радостно, что многие сокурсники считают меня своим. Да, и дружил я с Анатолием Барановым, Петром Студеникиным, Валерием Минашкиным до ухода их из жизни, и встречаюсь с Ириной Лысенко, Сашей Чубой, Владимиром Мисюченко и многими другими. А уж с написанным коллегами-журналистами знакомлюсь постоянно. Всё-таки дела наши, к счастью, более говорят о нас.   

 Рамазан КСИРОВ

/май 2011/

Забвению не подлежат

 Юра Зорин. Друг и наставник

 … Мы с Юрой Зориным  сидим в палате одной из московских больниц. Юра здесь – на правах больного, я – посетитель. Ведем беседу, вспоминаем МГУ, журфак, однокурсников. К тому времени прошло лет десять, как мы окончили университет. Он с семьей живет в Кизиле, в столице Тувы. Работает в республиканской газете. Сын летает, летчик гражданской авиации, жена – партийный работник, возглавляет отдел в рескоме КПСС Тувы. Юра прихворнул, с сердцем что-то, вот жена и отправила его лечиться сюда, в Москву, в «важную» клинику – то ли ЦК, то ли Совмина.

Запомнилась Юрина фраза: «Лучше, конечно, не болеть вообще. Ну, уж, если заболел – лучше лечиться в такой больнице…»

Да, Юра лечился в престижном, благоустроенном больничном заведении. Лежал в одноместной палате. Со всеми удобствами. Здесь было все, что может понадобиться человеку в быту: холодильник, телефон, телевизор, умывальник, туалет, душ, ванна. Плюс очень внимательное, чуткое отношение медперсонала.

Забыл назвать еще одну  немаловажную деталь, необходимую больному в палате: это кнопка вызова дежурной медсестры. Кнопочка была расположена удобно, так, чтобы больной, даже лежа, мог достать ее и нажать. Прямо на спинке кровати…

*   *   *

Мы с Юрой Зориным на третьем курсе жили в общежитии, что на 15-м этаже высотного здания на  Ленгорах. Не помню номер комнаты (в конце коридора, угловая). Ее большое единственное окно выходило на Воробьевы горы, где Москва-река течет. За ней – Центральный стадион имени В.И.Ленина, а дальше, за ним, городские кварталы начинаются…

Вид сверху, из нашего окна, был изумительный, и мы частенько, особенно в хорошую погоду, стоя у подоконника, любовались московскими просторами, вдыхали чистый воздух Воробьевых гор, покрытых лесами…

Комната наша была вместительная, наверное, потому что угловая. Кроме Зорина и меня здесь обитали Слава Мартынов и Алик Козлов. Правда, Мартынов ночевал в основном дома, в Обухове, что в Московской области. Там у него была семья: жена, дети (он старше меня на несколько лет). К нам наведывался редко. Встречались с ним на занятиях на факультете, что в центре Москвы, на проспекте Маркса, 18 (сейчас – Охотный ряд). Ну, а в общежитие к нам Слава приезжал  по выходным дням, когда все были в сборе. Не с пустыми руками, конечно: с домашней едой и бутылкой спиртного. Накрывали стол, садились, ели-пили, разговоры всякие вели. Большей частью – о женщинах. Двое из нас были женаты: Зорин и Мартынов. Я и Козлов –  холостяки. Нас-то, особенно меня, Юра и Слава учили уму-разуму, всяким житейским штучкам, касающимся отношений мужчины и женщины. Так что Зорин и Мартынов, можно сказать, первые мои учителя, наставники по «этой части».

Первые два года мы, иногородние студенты, жили в общежитии, что на Ломоносовском проспекте. А с третьего по пятый курсы – в высотном здании МГУ на Воробьевых горах. Так вот. Первые два года я находился под сильным влиянием моих друзей - Юры Зорина, Виктора Новикова, Славы Мартынова и других замечательных сокурсников. Мне нравились они. Нравилось, как они ведут себя, как они говорят, как они общаются с людьми и окружающим миром. Они много читали, многое знали, слушать их для меня было удовольствием!..

Мне нравилось делать то, что делают они – на досуге они иногда пили и курили, болтали. Ну и я с ними: и пил, и курил (хотя раньше, до поступления на Журфак, всего этого за собой не замечал), пытался, как мог, поддерживать разговор. Но чаще говорили они. Я слушал. Мотал себе на ус. После успешной сдачи «зачета» или экзамена во время сессий я с ребятами засиживался в каком-нибудь кафе или ресторане (благо цены тогда в таких заведениях были «подъемные»; так что можно было иногда позволить себе и выпить, и закусить).

Иногда, бывало, засидимся в каком-нибудь московском питейно-закусочном заведении до самого его закрытия (раньше в Москве кафе и рестораны закрывались, как правило, где-то до полуночи, в лучшем случае – в полночь), потом, «разгоряченные», продолжали дружеское застолье в студенческом общежитии, прихватив для этого, конечно, все необходимое…

А на какие, спросите, шиши гуляли?

Лично у меня студенческий бюджет складывался из двух источников: из стипендии 35 рублей и из того, что матушка моя, Царствие ей небесное,  каждый месяц присылала – тоже 35 рублей. Итого, мой месячный «доход» равнялся 70 рублям, половина из которых уходила на еду. Существовал, в основном, на обеденные талоны, что покупал в студенческой столовой. Каждый талон стоил 35 копеек. Идешь в столовую, где раздача, сдаешь  повару 35-копеечный талон. Он тебе и первое, и второе, и третье блюда. Первое – суп или щи. Без мяса. На второе – котлета с картофельным пюре или что-нибудь другое. И на третье – или чай, или компот, или кисель. Хлеб был на столах. Ешь, сколько угодно. Бесплатно. Салат (чаще капустный) тоже в одно время  давали в столовой бесплатно. Любимым лакомством неимущих студентов был бутерброд с горчицей (она тоже, как и хлеб, стояла на столах для безвозмездного пользования).

Словом, наесться было можно. То есть 50 процентов моего бюджета, 35 рублей, вполне хватало мне на еду. А вот вторую половину, грешен, тратил я поначалу на всякого рода застолья. По поводу и без повода. Имели место в студенческой жизни и другие статьи расхода: например, любил я ездить во время сессий на экзамены и на зачет на такси. А уж после успешной сдачи экзамена мы всем скопом (я, Зорин, Новиков, Мартынов вместе с другими, пожелавшими составить нам «теплую компанию») – в аэропорт Внуково (разумеется, на такси, – красиво жить не запретишь!) И там, в местном кафе отмечали до утра наши успехи в учебе…

Я, кажется, сильно отвлекся от темы: итак, Юра Зорин, мой друг и советчик в студенческие годы.

Вообще Юра Зорин, как  человек, был мне очень симпатичен. Пять лет я жил и учился с ним, можно сказать, бок о бок: в общежитии года два наши  койки стояли  рядышком, а на занятиях (оба учились  в одной и той же группе), то есть на семинарах и лекциях я старался сидеть рядом с ним. Знал я его поэтому хорошо. Крупный молодой человек спортивного телосложения. Ну, супермен! Юра занимался классической борьбой. Первый разряд имел. Спокойный характер – обладал олимпийским спокойствием! Порой – флегматичный. Главное – совершенно равнодушный к жизненным неурядицам и неприятностям. Бывало, если что-то не так по жизни, имел привычку – махнет вяло рукой: мол, ну и хрен с ним!..

Очень много читал. Прямо запоем. Так быстро, что мне казалось, что Юра «глотал» книги одну за другой. Толстую, в несколько сот страниц, книгу мог  прочитать буквально за несколько часов.

 Меня всегда удивляло одно обстоятельство, связанное с его сном: ложился спать поздно вечером. И, как правило, с книгой. Включит возле кровати настольную лампу – и давай читать лежа. Утром просыпаюсь – та же картина: Юра лежит себе и  читает. Словно и не спал вовсе…

Был необычайно смел. Сижу, помню, в общежитской комнате, что на 15-м этаже высотного здания МГУ. Сижу, зубрю английский (в школе немецкий учил, а в университете – английский; в результате ни тот, ни другой толком не выучил).

 Сижу, значит, за столом. Слышу – шум в коридоре общежития. Женский крик: «Помогите!». Выскакиваю из комнаты. Вижу, в конце коридора какой-то студент (не то кореец, не то вьетнамец, не то китаец, а может, бурят) медленно наступает на нашего Зорина, держа перед собой на вытянутой руке финский нож. Юра стоит, как памятник. Не шелохнется. Стоит себе спокойно, ждет. Как обычно, в минуту опасности – с издевательской ухмылочкой на лице: плевать, мол, мне на тебя и на твой нож…

...Между тем,  расстояние между вооруженным узкоглазым студентом и Зориным быстро сокращается.  Я в каком-то оцепенении от сознания того, что сейчас может произойти, тронуться с места не могу. Встал и стою. Весь ужас в том,  что даже если бы ко мне  вернулось мужество, я бы не успел помочь Юре... Не успел бы… Во-первых, до Юры и его противника было  метров  пятнадцать-двадцать (коридоры-то  в высотке  длиннющие!). Во-вторых, вооруженный студент (как выяснилось потом, он изрядно набрался спиртного у себя в комнате, вышел  в коридор и начал приставать к проходящим девчонкам, а Юра, оказавшийся где-то рядом, помешал ему), издав какой-то воинственный клич, похожий на звериный рык, уже бросался на Юру, пытаясь достать его ножом…

Все произошло молниеносно. Так, что я даже и не заметил, когда и как Юра обезвредил распоясавшегося пьяного студента из страны, расположенной где-то на Востоке. Я увидел только результат: в одной руке Юра держит отнятый у противника нож, а другой – самого противника. Причем держит его на вису за длинные черные волосы (как если бы черного кота за шкирку). Тот визжит, дергается ногами в воздухе, размахивает ручонками (со стороны все это выглядело довольно смешно)...

То ли из-за этого случая, то ли еще из-за чего, но факт остается фактом: спустя некоторое время над нашим Юрой сгустились тучи. Стоял даже вопрос об его исключении из университета. Возможно, сокурсники помнят то собрание, которое проходило в Большой Зоологической: здесь представители деканата решали вместе со всем курсом, как быть с Юрой Зориным, оставлять его на Журфаке или…

Не люблю разглагольствований о демократии, еще больше – о нашей «пришибленности» и «безропотности» в прошлом. Вот собрание нашего курса, где решалась судьба моего друга.  Уже одно то, что руководители Журфака собрали курс и решили обсудить принародно поступок студента, говорит о многом. Лично мне, по моей, конечно, просьбе было позволено выступить в защиту Юры Зорина. И я выступил. Вышел к столу президиума, повернулся к сокурсникам и, опершись двумя руками о стол, за которым сидели руководители факультета, сказал все, что знал о Зорине. О том, какой он есть Человек, и о том, что он заслуживает снисхождения и прощения.

Знаете, такое со мной в жизни было, пожалуй, только раз... Обычно я человек эмоционально-экспрессивный. Наверное, поэтому на собраниях не любил выступать. А тут вдруг, к своему собственному удивлению, я говорил спокойно, ну, если с небольшим волнением… Словом, не стали исключать Юру. Повлияло ли мое выступление на решение собрания курса или что-то еще, но, слава Богу, Юру оставили, и он с нами учился до самого последнего курса…

*  *  *

Этот диалог (привожу почти дословно) состоялся во время одного из весёлых студенческих застолий. Зашла речь, как обычно, о женщинах. Кто-то из своих интересуется у Юрия Зорина:

– Что-то ты, Юра, по бабам не ходишь...

Зорин невозмутимо:

– Зачем? У меня жена есть.

– Ну и что? Ты же мужик!

Зорин:

– Да. Мужик. Только этот мужик твёрдо знает: его жена – лучше всех баб.

– Это себе ещё  надо доказать: всё познаётся в сравнении!

Зорин:

– Сравнения не требуется: я себе  уже доказал.

– Как?

Зорин:

– Да никак. Просто я люблю свою жену –  и точка.

 С таким аргументом  спорить не стали.

…Привет, Юра! Если ты жив, пожалуйста, откликнись. Расскажи, как живешь, как супруга, как сын? Ты, наверное, так же, как я, давно дедушка?  Расскажи о себе, о семье.

Я часто вспоминаю тебя, друзей наших – Славу Мартынова, Виктора Новикова, Толю Конева, Юру Косова и других наших сокурсников, с кем мы с тобой часто общались во время учебы. В последнее  время думаю о нас всех, о том, что годы наши летят с сумасшедшей скоростью, и мы, конечно, меняемся… Грустно становится...

Да, как молоды мы были, как искренне относились друг к другу, к  окружающему миру, который мы воспринимали только в розовом цвете!..

/ Из сообщений сокурсников после печальной вести из Тывы: работавший там Юра Зорин умер в 2010 году.          

В.МИСЮЧЕНКО (Москва): «Увы,  связь с Юрием установить не удалось. Не успели. Теперь память о Юре Зорине будет для нас памятью Ромы Ксирова. Чью еще память мы в силах и успеем сохранить как память о нашем курсе? Не опоздать бы...»

А. ОВЧИННИКОВА  ( Таганрог): «Очень жаль, что была такая хрупкая связь с нашими
многими однокурсниками, особенно с теми, кто уехал в провинцию. Юру Зорина помню! От него и вправду исходила какая-то сила и спокойствие. На собрании, где хотели исключать Юру, не была (вот же жив
такой зловредный народ и поныне, никакое лихолетье их не берёт). Рома Ксиров успел вовремя
рассказать о друге, которого и я так мало знала тогда, когда мы были студентами. Портрет Юры получился исчерпывающим. Замечательные ребята учились с нами на одном курсе! В этом смысле многим из нас, у кого хорошая память на дружбу, необычайно повезло».

Л. КОЛАРОВ (София): «Rano ushol nash drug! Jal chto do etogo ne sumeli osushetstvit sviaz!... Sposibo chto izvestili». (Рано ушел наш друг! Жаль, что до этого не сумели осуществить связь!.. Спасибо, что известили.)

И. ЛЫСЕНКО (Москва): Увы, редеет наша, 104, группа, уже нет с нами Эли Лилак, Толи Бормотова, Вани Николайчука, в 104 группе учился и Юра Косов, тоже ушедший в мир иной, так что скорбный список получается немалый. И вот теперь узнаем о Юре Зорине. Действительно, абсолютно невозмутимый, сильный, очень добрый парень. Спасибо Рамазану, нарисовал точный, правдивый его портрет. Светлая память Юре Зорину». 

Р. КСИРОВ (Железнодорожный): «Новость тяжелая. Когда писал, я, конечно, не знал, что Юры уже нет... Царствие ему небесное. Вечная память в наших сердцах»./

 Земляк Сергея Есенина

По-моему, было это 4 мая 1978 года. В центре Москвы. Недалеко от нашего знаменитого Психодрома (где в тёплые денёчки да в свободное от занятий время девчонки сидели на скамейках, задрав и без того короткие юбки, дразня ребят красивыми ножками) наш курс, почти в полном составе, в одном из залов ресторана гостиницы «Россия» отмечал десятилетие выпуска. Однокурсники, наверное, помнят этот замечательный вечер с пышным застольем, характерным студенческим настроением, весельем и танцами. И вдруг кто-то из присутствующих говорит, что умер Виктор Новиков, наш сокурсник. Я тут же, не сдержавшись, заплакал, не стесняясь своих слез.

Потом, за столом, держал поминальную речь…

Помянули, словом, Виктора. А он, как выяснилось, оказался жив! Похоронили можно сказать, живого человека, поминки справили, а он -   живой.

… Сентябрь 1963 года. Первые дни первокурсников на Журфаке. Виктор Новиков, сосед мой по комнате в общежитии на Ломоносовском проспекте, оказался веселым, живым парнем. Смеется, шутит, анекдоты всякие «травит». Поёт! Голоса нет, а запоёт -заслушаешься:

Когда мне невмочь пересилить беду,

Когда подступает отчаянье,

Я в синий троллейбус сажусь на ходу,

В последний, случайный.

Спрашиваю, что за песня. Виктор таращит на меня глаза:

– Да это же Окуджава!.. Ты что, не знаешь, кто такой Булат Окуджава?

–  Понимаешь…–  смутился я. –  В университет я прямо из армии, а там только уставы воинские читал… У нас в роте был самый умный – это сержант Бляхман. Даже от него ни разу не слышал про Булата Окуджаву…

Новиков смеется:

– Ладно, не переживай!... Я займусь твоим «ликбезом»… Вот послушай… Это тоже его песня:

Но однажды, когда  «мессершмитты», как вороны,

 разорвали на рассвете тишину,

наш Король, как король, он кепчонку, как корону ,

набекрень, и  пошёл на войну…

Так постепенно, с помощью Виктора, я  «постигал» Окуджаву. «Проникся» я к Булату Шалвовичу, когда прочитал его автобиографическую книгу «Девушка моей мечты», из которой узнал, что он - участник Великой Отечественной войны. И, как мой отец, воевал в артиллерийском полку. Только Окуджава был миномётчиком, а отец мой - наводчиком орудия противотанковой «сорокапятки».

*   *   *

Идём однажды с Виктором по центральной улице Москвы, по улице Горького (ныне Тверская). На первом курсе дело было. Идём развеселые, разудалые и, конечно, шумные. Нет, мы не были пьяны. Просто - молодые. В нас играла кровь. Нам хотелось, чтобы встречные девчонки обратили на нас внимание…

…. Сначала Витя, остановившись и раскинув руки, громко запел народную:

Выйду на улицу –гляну на село,

Девки гуляют, и мне весело!...

Потом, когда пошли дальше, Витя перешел на песни Окуджавы.

И страсть Морозова схватила

Своей мозолистой рукой…

Я, конечно, старался дружка поддержать, подпевал. Мы с ним горланили дуэтом на всю улицу Горького. Наверное прохожие принимали нас за подвыпивших молодых людей… Наши смешные и неуклюжие попытки познакомиться с московскими красавицами не увенчались успехом. Неудачи на «любовном» фронте, похоже, повлияли на песенный репертуар Виктора Новикова. И он запел песню Окуджавы, только в  минорном тоне:

Что же ты гуляешь, мой сыночек, одинокий, одинокий?...

Новиков пел, вскинув голову и плавно размахивая руками. Как бы сам себе дирижируя. Пел самозабвенно. С полузакрытыми глазами. Что свидетельствовало о его старании петь с душой:

Ах, Арбат, мой Арбат, ты -

моё отечество, никогда до конца не пройти тебя!...

Мы так увлеклись своим «выступлением» перед уличной публикой, что не заметили, когда и как эта женщина появилась перед нами. Словно из-под земли выросла. Стоит и смотрит. Мы остолбенели, не веря своим глазам: замдекана! Лазаревич!...

Не знаю, как Новиков, а я струхнул здорово! «Ну, всё, - думаю, - прощай Журфак!..»

Надо отдать должное Элеоноре Анатольевне: не стала она нас позорить при людях, пощадила наше самолюбие. Молча вывела нас из толпы прохожих к краю тротуара и начала… Нет, не кричала. Но спокойным и строгим тоном: что же вы, мол, студенты мои дорогие, позволяете себе в общественном месте?! Позорите, мол, честь Московского университета!... И так далее, и тому подобное. Словом, несколько минут она нас с Новиковым «песочила»» основательно. И отпустила. Сама пошла в сторону Пушкинской площади. Мы же – вниз, к проспекту Маркса. Где наш Журфак….

В этой истории, пожалуй, самое главное то, что встреча с Лазаревич на Тверской последствий для нас с Новиковым не имела. Вопреки нашим ожиданиям!... И мы с Виктором после всего этого шибко зауважали замдекана Элеонору Лазаревич и больше, конечно, не горланили на Тверской, да и в других местах столицы нашей Родины…

*   *   *

Случилось так, что я присутствовал на открытии памятника Сергею Есенину на Тверском бульваре в 1995 году – к 100-летию со дня рождения поэта. Любуясь великолепной работой скульптора А.А. Бичукова, вспоминал, (представьте себе!) моего университетского друга… Виктора Новикова. Наверное, ещё и потому что он земляк Сергея Есенина.

Виктор родом из Рязани. Очень любил свою родину и много о ней мне рассказывал, когда мы с ним два года жили в общежитии на Ломоносовском. Мало сказать, что он хорошо знал творчество своего великого земляка. Виктор обожал Есенина, был, выражаясь футбольным языком, его фанатом. Он и прическу-то носил, похожую на есенинскую! Причём ходил всегда без головного убора. Даже зимой, в лютые морозы.

Ещё на Журфаке, когда я впервые увидел Новикова, обратил внимание на то, как он внешне чем-то похож на Есенина. Глаза. Губы. Еле заметная схожесть в чертах лица. Особенно, повторюсь, причёска. Только цвет волос у Виктора был не пшеничного цвета, как у поэта, а более тёмный, близкий к шатену, что ли.  Я уже говорил, что Новиков прекрасно исполнял песни Окуджавы (с душой – уж точно!). Вообще любил петь. Наверное, потому, что был оптимист по натуре. Никогда  я его унывающим не видел.

И, разумеется, почётное место в его «репертуаре» занимали песни на стихи Есенина. Бывало, выпьем с Виктором по какому-нибудь поводу – так он сразу свою фирменную, есенинскую запевал - про клён опавший, который «как пьяный сторож, выйдя  на дорогу», где-то за деревней «утонул в сугробе»: « Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий. Не дойду до дома с дружеской попойки»…

Не раз я слышал, как Новиков задушевно пел и есенинское «Письмо матери»:  «Пишут мне, что ты, тая тревогу, загрустила шибко обо мне, что ты часто ходишь на дорогу в старомодном ветхом шушуне?»

А уж как Виктор читал стихи Есенина – так может читать, по-моему, тот, кто сам родился в есенинских местах, где «выткался над озером алый цвет зари, на бору со звонами плачут глухари», где «пахнет яблоком и мёдом», где «гусей крикливых стая несётся к облакам».

Под игриво-весёлое настроение, в котором часто пребывал мой друг, он, бывало, читал (как бы в угоду мне, кавказцу) что-нибудь из стихов, написанных Есениным на Кавказе. Например, это:

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Потому что я с  севера что ли,

Я готов рассказать тебе поле, про волнистую рожь при луне…

Или это: «Издревле русский наш Парнас тянуло к незнакомым странам, и больше всех лишь ты, Кавказ, звенел загадочным туманом. Здесь Пушкин в чувственном огне  слагал душой своей опальной… И Лермонтов, тоску леча, нам рассказал про Азамата… И Грибоедов здесь зарыт…Прости, Кавказ, что я о них тебе промолвил ненароком... Ты научи мой русский стих кизиловым струиться соком». 

*  *  *

Виктор  Новиков закатывается от смеха. Это он надо мной смеётся.

У меня вопрос возник, когда он спел песню на слова Сергея Есенина – «Клён ты мой опавший...»  Я спросил  Виктора:

– Ну. То, что земляк твой обнимал берёзку – это мне понятно: ну, шёл человек с дружеской попойки... Ну, с кем не бывает! Только одного не пойму: что значит его сравнение – «как жену чужую, обнимал берёзку»?

Сквозь Витин хохот слышу его слова:

– Наивный ты, старик! Ха-ха-ха! Неопытный ещё! Ха-ха-ха! Потом поймёшь...

*   *   *

Рассказчик Виктор интересный, оригинальный. О чём бы ни рассказывал, говорил полушутя, полусерьёзно. С хихиканьем, подмаргиванием. Чем ставил, в частности, меня в тупик: не знал, как относиться к тому или иному его сообщению - верить или не верить.

 По любому, слушать мне Виктора было приятно. Его ироничный тон как нельзя лучше дополнял его жизнерадостную оптимистичную натуру. Когда он рассказывал о чем-то серьезном, «разбавлял» его какими-то острыми смешными словечками, шуточками, прибаутками. А когда о чем-то смешном, оживлялся так аж подпрыгивал на месте и, видимо, для убедительности то и дело толкал тебя в плечо легкими движениями руки…

Обычно во время сессии мы с Виктором Новиковым и Юрием Зориным ходили на экзамены и зачёты вместе. Не раз приходилось мне наблюдать, как наш Виктор сдавал их. Он неизменно придерживался одного и того же принципа в период сдачи экзаменов и зачётов: «Не знаешь билета – не молчи. О чём угодно говори, только не молчи».

Вот он сидит за столом напротив преподавателя и развлекает  его байками.. (значит, Виктор не знает ответы на вопросы экзаменационного билета). Тот слушает, на лице появляется улыбка. Даже, бывало, засмеётся…

Однажды (кажется, это было на экзамене по зарубежной литературе) Новиков говорит: «Джульетта была любовницей Ромео». Чем  дико развеселил экзаменатора. Тот сквозь громкий смех пытается поправить Новикова: «Да не любовницей… Возлюбленной была».

Как бы там ни было – Новиков умел выкручиваться из любой сложной ситуации на экзаменах, обладал даром (наверное, от природы) внушать принимающему зачёт или экзамен, что он не безнадёжен, что смыслит кое-что в вопросах, обозначенных в экзаменационном билете…

*   *   *

Сижу, вот, по прошествии почти полувека с момента знакомства с Виктором, и пытаюсь  восстановить в памяти какие-то штрихи к его портрету…

Это был большой оригинал. Никогда не видел его сердитым. Не умел он сердиться! На все жизненные удары отвечал  ироничной улыбкой, шуткой. Никогда не слышал, чтоб он матерился. Самое крепкое выражение, которое он употреблял в адрес кого-либо, когда его сильно «доставали», – это «балбес!» Он был очень прост в общении. С любым человеком. Кто бы перед ним ни был – дворник или чиновник, он мог сказать ему: «Привет, старик! Как дела?»

Иногда Виктор слегка заикался. Думаю, чтоб «дурака повалять». А виной всему, по-моему, был его друг, журналист и писатель, который иногда из Рязани к нему приезжал. Витя его по имени не звал. По фамилии – Завизион. Так вот. Завизион, когда говорил, слегка заикался. Видимо, Новикова забавляло, как друг произносил те или иные слова. И когда тот уезжал к себе в Рязань, Виктор вдруг начинал говорить с заиканием. Правда, длилось его чудачество недолго. С месяц-другой.

В свободное от учёбы время Виктор ходил гулять на Арбат. Как-то сказал, что любит Москву, потому что здесь есть Арбат, где жил Булат Окуджава.

Да, Виктор любил  Москву и мечтал остаться здесь после университета. Жить. Но судьба распорядилась иначе. Встретил однажды в Москве юную симпатичную ленинградку Люду - полюбил, женился, и она увлекла нашего Виктора в свой Питер. Не дала даже университет закончить очно: мой друг с третьего курса перешел на заочное отделение.

После университета я встречался с ним несколько раз в Москве, куда он приезжал по делам. Однажды, будучи в командировке в Ленинграде от газеты «Московский железнодорожник», где проработал четыре года, я ночевал у Виктора дома. Вечером мы с ним и его женой Людмилой тепло посидели за столом. Хорошо поговорили. О житье–бытье после Журфака. О том, о сём. Однако в тот вечер, как бывало в старые добрые университетские времена после выпивки, мы с Витей так и не спели дуэтом. А дело в том,  что рядышком, прямо возле стола в детской кроватке спала малышка Иришка – дочка Виктора и Людмилы. Помнится, перед сном пятилетняя Ирочка с интересом листала и читала «Старика Хоттабыча» – книгу, которую я привез  ей из дома. Девочка очень обрадовалась подарку. Спросила, кто такая Асият. Потому что на книжке была надпись: «Ирине от Асият». Я  ответил, что Асият – моя дочка, её ровесница, что  «Старик Хоттабыч» - это подарок от неё…

Прошло много времени с того памятного вечера у Новиковых в Питере. Сейчас у моей Асиятушки у самой взрослая дочь, студентка. Надеюсь, и у Ирины Новиковой есть семья и жизнь её сложилась хорошо. На радость моего журфаковского друга – Виктора Новикова.

*   *   *

В общежитской комнате, где мы с Виктором Новиковым жили на первом курсе, вся стена над его кроватью была оклеена газетными вырезками-заголовками очерков, опубликованных в областной  молодёжке «Рязанский комсомолец», где мой друг работал до поступления на журфак. В памяти остались два заголовка – «Ночью, когда была луна» и «Тополиная метель»…

Виктор продолжал писать в свой «Рязанский комсомолец» и когда начал учиться. Чтобы подрабатывать гонорарами.

Я был частым  свидетелем его творческих мук. В буквальном смысле. Вот он  сидит на своей кровати, перед ним стульчик, который служит письменным столом. На нём простая ученическая тетрадь в клеточку. В руке карандаш. Пишет – зачёркивает, пишет –  снова зачёркивает… Пока не найдёт нужное слово… Лист  он так искромсает, что самому, наверное, бывало, трудно потом разобраться в написанном…

Помню: читались его очерки легко. Впечатление создавалось такое, будто автор писал их без особых усилий. Словно на одном дыхании. Но это было не так. Лёгкость слога его очерков, судя по моим наблюдениям, давалась Виктору тяжело…

После окончания Журфака (заканчивал Новиков его на заочном отделении; на очном он у нас, кажется, учился два курса), недолго поработав в какой-то ленинградской газете, Виктор ушёл в коммерцию, то есть открыл своё дело, которое было связано с ювелирной промышленностью. Издал книгу, знакомящую читателей с ювелирными изделиями России.

Для меня всё это было неприятной неожиданностью – и то, что Виктор перешёл на заочное, и то, что перестал работать по специальности, и то, что он открыл какую-то коммерческую фирму. Хотя… Не знаю… Может, я не прав… Просто я иногда забываю, в какое время мы живем. На дворе ведь капитализм, рыночная экономика. Так почему бы в соответствии со всем этим журналисту не поменять профессию? Почему бы ему не заняться коммерцией, бизнесом? Чтобы, скажем, прокормить семью, обеспечить детям и внукам безбедное  будущее. Чтобы выжить, наконец! И при этом ведь можно оставаться тем, кто ты есть – журналистом, писателем. И писать, как говорится, для души.

Наверняка Виктор Новиков так и делает. Не верю, чтобы такой талантливый творческий человек, как он, бросил писать. Вряд ли он ограничился  изданием лишь одной рекламной книги об  ювелирных изделиях. Надеюсь, есть у него в загашнике  еще кое-что. В виде, например, сборника очерков или рассказов. Не удивлюсь, если обнаружится, что Виктор Павлович Новиков – автор повестей и романов.

Просто я об этом не знаю, потому что давненько с ним не виделись. Давненько вместе не пели песен Окуджавы и Есенина…

Поездка в Муром

… Из вагона в вагон, из вагона в вагон. Бежим от ревизоров. Три студента – Юра Зорин, Виктор Новиков да я. Пытаемся «зайцами», доехать до Мурома. Зачем, спросите, в Муром? Тамара Фролова, наша однокурсница, родом отсюда. А у меня к ней интерес, о чем она едва догадывается. Юра и Виктор, друзья мои,  люди наиболее житейски опытные и практичные решили за меня: «Хватит вокруг да около! Пора Тамаре дать понять о твоих серьезных намерениях! Сейчас каникулы. По нашим разведданным Тамара поехала домой, к родителям. Так что вперед! На Муром!»

 Сказали – сделали. Сели на поезд и поехали. Без билетов, но кое-как добрались. В Муром прибыли поздним вечером, переночевали в Доме колхозника. Это Новиков сориентировался быстро насчет ночлега. Он Муром хорошо знает (до поступления работал в Рязани в молодежке, и ему частенько приходилось ездить в Муром в командировки). На следующий день мы – Юра, Виктор и я – дружно восседали за обеденным столом семьи Фроловых. И Тамара, и ее мать, и ее отец – все были с нами любезны, приветливы, все улыбались. Ели, пили, говорили.

Что мы говорили, что говорили мать и отец Тамары, что говорила сама Тамара – ничего не помню. Помню только атмосферу гостеприимства Фроловых: приняли они нас очень радушно...

Только теперь, спустя много лет, я понял, каково было семье Фроловых, к которым мы тогда в буквальном смысле нагрянули, принять нас! По молодости и ветрености мы не думали тогда об этом. Свалились, как снег на голову. Нежданно-негаданно. Без подарка. Хоть бы торт, что ли, купили! Но Фроловы оказались на высоте. Приняли незваных гостей, как родных...

Однажды, много лет спустя, и я оказался  в подобной ситуации. Приехали к моей дочери-студентке знакомые ребята. Тоже без предупреждения, неожиданно. Ох, и разнервничался я тогда, да и супруга растерялась, хоть виду не показывали. Оказалось, в холодильнике не так уж много продуктов, чтобы гостям стол накрыть. Пришлось срочно бежать в «Гастроном»… И вообще на тот день у нас были другие планы… Вот тут-то я и вспомнил родителей Тамары Фроловой: чего, наверное, стоило им нашу мужскую компанию привечать! Только потом, много позже, я понял, что своим неожиданным появлением у Фроловых в доме мы доставили им неудобства…

Знаете, о чем подумалось сейчас?

Видимо, поговорка: «Незваный гость – хуже татарина» - появилась после нашествий орд Чингисхана и Батыя. И родилась эта поговорка, возможно, именно здесь, на земле муромской, которая  одна из первых на Руси приняла на себя жестокий удар войск Батыя. Если учесть, что татаро-монголы – мои далекие предки (по отцу я – ногаец, а ногайцы произошли от смешения монгольского племени «мангыты» с кипчаканами), то Муром (в частности, муромчанка Тамара Фролова и ее родители) в моем лице подвергся второму нашествию. Только на этот раз оно успеха не имело, и «потомку Чингисхана», то бишь, студенту Журфака Рамазану Ксирову «покорить» Муром было не суждено. Тем не менее поездка в Муром почти полувековой давности произвела на меня очень приятное впечатление. И оставила в моей душе добрый след.

Елена ЩЕРБАКОВА

 /октябрь 2011, апрель 2012/

Я хочу рассказать о Люде Трофимовой. Я ее хорошо знала, мы дружили лет 7-8. Только в нашей компании русские друзья называли ееЛюсей, а мексиканцы – Люси (с ударением на первом слоге). Познакомилась я с нейгде-то в конце 60-х, еще будучи женой Юры Кирпичникова. Связала нас общая страсть к модной тогда латиноамериканской музыке, и Люся переписала для меня на 2-3 магнитофонные пленки большое количество песен. Особенно полюбились песни аргентинца Леонардо Фабио, которые до сих пор с удовольствием слушаем и я, и мой сын Андрей.Люся жила в общежитии в главном здании МГУ в комнате своего мужа-мексиканца, аспиранта-экономиста Алехандро. Уверена, что именно из-за замужества с ним, гражданином капиталистической страны, Люся была отчислена с факультета журналистики по формальной причине «неуспеваемости» (по ее словам, ее специально завалили на экзамене и не позволили пересдать), а по реальной – «за аморалку» (предыдущий ее роман с кубинцем аморальным не считался). Уже не будучи студенткой МГУ, Люся жила в комнате законного мужа на птичьих правах и постоянно спасалась от внезапных ночных облав, которые проводились работниками милиции и активистами из студентов. Если облаву не удавалось избежать, Люсе приходилось временно жить у кого-нибудь из своих друзей, в том числе и у меня. После моего развода с Юрой Люся часто и подолгу жила у меня. Из бывших сокурсников (тех, кого я знала) с ней продолжали общение только Тамара Кудричева и Сергей Григорьянц, а также Наташа Полежаева (которая, кажется, была курсом младше).

У Люси было очень много друзей, она пользовалась у них огромным авторитетом и даже охотно манипулировала людьми просто ради своего удовольствия.  Она была очень умной,  много читала. Ее обожал муж, очень приятный, остроумный и доброжелательный человек. Во многом благодаря Люсе комната Алехандро в общежитии  стала своеобразным светским салоном  для русских, латиноамериканских и вьетнамских студентов и аспирантов.

Помню самое лучшее в моей жизни празднование Нового 1975 года, на котором пища была вьетнамская (вкуснейшие пирожки с мясом в рисовой бумаге), а выпивка – мексиканская и русская. Тогда произошел непонятный для меня инцидент. К нам заходили разные люди, и парни и девушки, и всех встречали радостно. Но вот зашли два латиноамериканца с девушками, и Алехандро что-то сердито им сказал.Люся попыталась вмешаться, но безрезультатно, и эти люди сразу же ушли. На мой вопрос Люся мне тихо объяснила, что в обществе своей возлюбленной или жены латиноамериканцы не терпят присутствия женщин с плохой репутацией. Так сказать, жена цезаря должна быть выше подозрений. В 2-4 часа ночи все с удовольствием участвовали в жестокой шутке: дождавшись, когда, отпраздновав, соседи по общежитию улягутся спать, шли по темным коридорам, стучали в дверь знакомых и радостно говорили открывшим дверь заспанным сердитым хозяевам: «С Новым годом!». Некоторые ругались, но многие приглашали к себе и праздник продолжался. У Алехандро и Люси всегда были музыка, интересные разговоры и бесконечные шутки.

Несколько раз, когда Люся перебиралась жить ко мне, вечеринки происходили в моей квартире. Что-то, видимо, у Люси было не в порядке с документами, поэтому она не смогла уехать с мужем в Мексику, когда он закончил аспирантуру и вынужден был уехать один. Тогда Люся перебралась на жительство ко мне, хотя иногда на неделю-две исчезала гостить у других подруг. Помню, я ходила по ее просьбе в военкомат по поводу ее военного билета, оформляла официальное приглашение к себе ее мужа Алехандро. Мой сын Андрей, которому тогда было от 7 до 13 лет, очень любил Люсю. Иной раз она затевала с ним игру, изображая «покойника», чем очень пугала и его, и меня. Она настолько входила в роль (поднимала руки со скрюченными пальцами и  страшно таращила глаза со словами «Я огромная, страшная!»), что Андрей и вправду боялся, а я, помнится, опасалась, не сошла ли моя подруга с ума. Люся была очень остроумна. Как-то раз, рассматривая мой паспорт, заявила: «А тебе не стыдно иметь такое допотопное отчество – Федосеевна»?». Я возразила: нормальное отчество, был римский император Феодосий, есть город Феодосия. Она: «А мне было бы стыдно». Я спросила: «А у тебя какое отчество?» Она ответила: «У меня - нормальное, человеческое – Людмила Африкановна!».

Люся родилась и выросла в Бурятии, ее отец был ветеран войны и работал директором школы. Она мне рассказала, что в школе училась хорошо, побывала в Артеке. Когда было решено отправить ее учиться в МГУ, отец продал единственную ценность в доме – большой ковер, чтобы хватило денег на дорогу в Москву. Видимо, отец имел бурятские корни (что было заметно по внешности дочери), а потому разделял некоторые национальные верования. По словам Люси, каждый раз, когда она приезжала на каникулы домой (еще до замужества), отец спрашивал: «А где твой ребенок? Ты уже взрослая и должна иметь детей. Рожай и привози!».

Люся свободно владела испанским языком еще до замужества с Алехандро. Но употребляла слова, которые для, скажем, кубинцев звучали просто вульгаризмами и свободно употреблялись в разговоре, а у мексиканцев считаются совершенно нецензурными. Не зная этого, Люся совершила страшную оплошность. Когда после  ее свадьбы с Алехандро в Москву знакомиться с невесткой приехала его мать, Люся, общаясь с ней и демонстрируя знание языка, обильно пересыпала речь такими словами. Свекровь была в шоке, и, чтобы успокоить ее, потребовались долгие объяснения со стороны сына.  Тем не менее, Люся очаровала и свекровь.

Когда Алехандро уехал, Люся очень тосковала. Ей было тяжело здесь, она не могла ни работать, ни учиться (то ли из-за замужества с иностранцем, то ли были еще какие-то причины – не знаю). Помню, как-то вечером у меня дома Люся вдруг впала в депрессию, стала стучать кулаком по столу, приговаривая: «За что? Почему я должна была родиться именно в этой стране?!».

Она очень хотела уехать в Мексику и почти уже потеряла надежду. Но в 1976 году она вдруг получила разрешение на выезд и уехала (только в 2011 году я узнала - благодаря помощи  Юрия Решетника). Провожали ее всей огромной компанией. После ее отъезда  в Мексику я получила от нее 3 письма. В них она рассказывала о своей совершенно райской жизни в прямо-таки сказочной стране. О том, что получила права на вождение  машины, что меня очень удивило. Люся мне раньше говорила, что у нее что-то не в порядке с энцефалограммой, которая показывала кратковременные потери сознания – буквально на секунды, которые она сама не замечала. Люся написала, что часто разъезжает с новой компанией друзей на машине, посещает потрясающе интересные места, купается в теплом море и т.д. Что собирается приехать в гости в Москву.

Примерно через год после ее отъезда я узнала о трагедии. После одного из пикников за городом мужчинам не было позволено сесть за руль, машину повела совершенно трезвая Люся. И на ровном месте, на пустом шоссе машина вдруг перевернулась. Прибыла полиция. Машина не пострадала, никто из людей не получил ни одной царапины. Однако полицейский, глянув Люсе в глаза, предложил отправить ее в больницу, чтобы определить, нет ли сотрясения мозга. В больнице этот диагноз не подтвердили, но на всякий случай оставили пациентку до утра. Все друзья, прощаясь с ней, радостно говорили о завтрашней новой поездке. Люся была веселой и чувствовала себя хорошо. Но ночью у нее случился инсульт и она умерла.

Говорят, Алехандро считал себя виноватым и даже пытался покончить ссобой. Тело Люси он привез для захоронения в Улан-Удэ.

/Из сообщения, доставленного 29 декабря 2011 г. через службу обратной связи на сайте ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ:

Хочу дополнить сказанное Леной Щербаковой о том, как уехала Люда в Мексику. Летом 76-го, когда я поступал в Академию, мы встретились с ней у Маи Игнатенко. Была она страшно, до предела измотана, издергана и затравлена. Я пообещал помочь. Вернулся в лагерь в Икшу, где к вступительным готовились несколько сотен абитуриентов в погонах со всего Советского Союза, разыскал среди них владимирских сотрудников. К счастью или к несчастью (я много лет мучаюсь этим вопросом), один из них оказался работником областного ОВИРа. За три консультации по истории КПСС (я слыл в лагере главным специалистом по сему предмету) он позвонил во Владимир и вопрос был решен за три дня. Сообщаю не похвальбы ради, а истины для. 

Отправивший сообщение, указал свое имя: Решетник Ю./

/Из письма Е. Щербаковой от 29 декабря 2011 г.: «С удовольствием прочитала добавление Ю.Решетника к моим воспоминаниям о Люсе Трофимовой. Хочется сказать ему спасибо за помощь Люсе и пожелать не упрекать себя за это: он помог ей осуществить мечту, а погибнуть она могла и здесь. Это не рок, а несчастный случай.»/

Владимир БАЙДАШИН

/март 2012/

Самые близкие отношения поддерживал (и они сохранились до сих пор) с Геной и Ириной Угольниковыми, Аленой Румянцевой (Желваковой) и - пока он был жив – с Виталием Ганом.  С Виталькой мы, можно сказать, вообще по жизни не расставались. Как поставили нас к одним носилкам на первой целине (строительство коровника в селе Виноградовка Целиноградской области Казахстана) - таскать камни, бетон, кирпичи и т.д. (как не обученных какому-либо жизненно полезному ремеслу людей), так мы и шли почти вместе по жизни, попав после окончания факультета в ТАСС, в редакцию Северной Америки, а потом очутившись в самой этой Америке, в Нью-Йорке, Вашингтоне. Виталий пробыл там больше, меня судьба забросила в дальнейшем на работу в Индию, наши пути на несколько лет разошлись, но, вернувшись в Москву, мы продолжали наши постоянные встречи до тех самых пор, пока он жил...

Виталька мена поразил несколько раз. В первый раз на первой целине в 1964 году. Как я уже сказал, мы работали на строительстве коровника в Виноградовке, это 18 км от центральной усадьбы совхоза, где мы жили. Нас возили на работу в грузовых машинах, в кузове которых лежали матрасы. Так мы и ездили. Виталик же (потрясающе!) после 10 часов работы подходил к машине, бросал туда сапоги и солдатское ХБ, просил, чтобы ему оставили поесть, а сам одевал беговые тапочки и… бегом. 18 километров. Правда, он к тому времени довольно профессионально занимался бегом на средние дистанции в ЦСКА, но тем не менее, вечером, когда приходили за нами в Виноградовку машины, когда мы, обессиленные, взбирались в кузов, чтобы разлечься на матрасах, он спокойно бежал по пыльной дороге. В конце концов «заразил» бегом и нескольких других ребят. Всех не помню, но время от времени с ним бегал Гена Мартюшев и еще кто-то, не помню.

В другой раз, он поразил не только меня, но и многих тассовцев в Нью-Йорке, когда выкинул из офиса агентства зажигательную бомбу, которую подбросили боевики из Лиги защиты евреев. Дело было в 1972 году, в воскресенье, когда Виталий дежурил в отделении вдвоем с девушкой-телетайписткой. Постучали в дверь и, когда он ее открыл, то внутрь офиса кинули сверток, который начал тут же гореть и взрываться. Виталик схватил его и выкинул в распахнутое окно, благо там внизу не было народа. Ему потом ребята из службы безопасности Представительства СССР при ООН втолковывали, что он не должен был брать взрывчатку, надо было бежать из офиса. «А если бы бомба рванула у тебя вруках?» – спрашивал офицер безопасности. - «Что было бы лучше, если бы офис  сгорел?» - ответил на это Виталик.

Прекрасные отношения сохранились с Женей (Джеком) Грачевым, Володей Мисюченко, Сашей Чубой (с ним мы жили вместе на втором курсев зоне «Б» на Ленгорах), Юрой Решетником, Аликом Козловым,  да, впрочем, со всеми, кто вошел в так называемый «костяк» и несколько раз в год собирался на наши посиделки, которые проходили, как правило, в гостеприимной квартире Угольниковых(отдельное большое спасибо им). 

Остались в памяти не только сокурсники, но и те, кто был снами на целине, и кто повстречался позже. На нашей первой целине (1964 год) ина второй (1965, правда, там я был в составе интернационального отряда МГУ) к нашему отряду были прикреплены четыре шофера грузовых машин. Это были также студенты – два из ИВЯ (Институт восточных языков) и два – с филфака. Андрей Кистяковский, Федоренко, Стас Бычков, четвертого не помню по имени, но судьба странным образом свела нас вместе уже после целины.

С Андреем Кистяковским, ставшим героем нашей целинной песни, своеобразного гимна бригады «Викинг»

(Нужны совхозу тока огромные,

Куда ни глянешь – кругом хлеба.

Трясется газик дорогою неровною,

Зевнет Андрюха - ивсем труба), так вот, с Андрюхой мы встретились уже после окончания факультета. Он к тому времени стал известным переводчиком американской художественной литературы и печатался не где-нибудь, а в «Новом мире». Помню, он как-то позвал нас к себе на день рождения, мы пришли к нему в старый дом где-то на Малой или Большой Дмитровке и за входной дверью в его квартире были рассыпаны книги известных советских авторов, о которые, по предложению хозяина квартиры, предлагалось вытирать ноги… Андрей был очень интересный и, судя по его переводам,  весьма незаурядный и талантливый человек. Жаль, очень быстро ушел из жизни…

С Федоренко я встретился в Нью-Йорке, куда приехал на работу корреспондентом ТАСС. Там этот бывший водитель грузовика на целине работал в ООН переводчиком. Еще я узнал, что фамилия «Федоренко» была вовсе не его, а фамилия жены, он взял ее себе потому, что папа его жены был известным дипломатом и послом. Как-то сразу расхотелось с ним общаться.

Со Стасом Бычковым мы встретились в ТАССе. Он работал в редакции Азии и ездил по разным азиатским странам корреспондентом ТАСС. И четверть века мы отработали вместе в этом агентстве.

Четвертого нашего целинного водителя встретил как-то в Доме дружбы, куда меня пригласил наш Толя Баранов, который в то время работал редактором советского журнала, издаваемого во Вьетнаме. Он пригласил меня на свои проводы, познакомил со «сменщиком» на посту главреда журнала, - им как раз и оказался этот четвертый водитель с целины. Такие вот интересные были у нас на целине водители.

Это я к тому, что мир, действительно, тесен. Хотя, с другой стороны, судьба почему-то так и не свела меня снова с однокурсниками, с которыми я был в одной целинной бригаде «армян» в 1964 году – Геной Мартюшевым, Иваном Токаревым, Валерой Окладниковым, Женей Ростовцевым и многими другими коллегами, о которых я храню самые теплые воспоминания.

И последнее, о чем хотелось бы мне сказать. Так получилось, что одного родного мне человека и нашей сокурсницы – Эллы Лилак - уже нет с нами, а другой человек – моя первая жена Ирина Нечаева – не в состоянии из-за болезни, неожиданно обрушившейся на нее, сейчас что-либо вспомнить и написать. Я искал у себя дома какие-нибудь записи, письма и прочие документы, связанные с ними, увы, ничего не нашел. Постараюсь вспомнить. 

Ирина Нечаева. Умница, начитанная девушка, обожавшая поэзию и сама писавшая стихи. Могла читать наизусть Ахмадулину, Вознесенского, Евтушенко – часами. А когда стала заниматься наукой на кафедре зарубежной литературы и журналистики, то преуспела и в этой области, писала рефераты, делала доклады во многих иностранных университетах, на международных симпозиумах и конференциях. Не зря ее любил Засурский и пригласил работать к себе на кафедру. Она была всеобщей любимицей.

Элла Лилак (Байдашина). В отличие от нас, зеленых юнцов-первокурсников, никогда до поступления на факультет, не нюхавших типографского запаха и не державших в руках свежий оттиск газеты, она приехала в Москву поступать в МГУ после двух лет работы в «Омской правде» в отделе фельетонов, хотя была ненамного старше нас (меня она старше всего-то на год). По ее фельетонам в Омске сняли с работы не одного руководителя-прохвоста и мошенника. Ее знали в Омске по имени. И многие журналисты из столичных газет, в частности, из «Комсомолки» были хорошо с ней знакомы по командировкам в Омск и эта дружба продолжилась после поступления на журфак. Я нашел в архиве фотокарточку Гены Шпаликова (талантливого сценариста, помните «Я шагаю по Москве») с посвящением Элле. Просто так, девушке с улицы, этого не напишешь. Рассказывали мне, что на целину ей писал письма незабвенный Юрий Филиппович Шведов. Удивительным она была человеком. Чтобы получить жилье в Москве и прописку, пошла на работу диспетчером в ЖЭК. Но со временем жизнь позволила ей вернуться в активную журналистику. Когда не нужно было больше заботиться о жилье, она стала завлитотделом в прекрасном журнале «Юный натуралист» и проработала там до выхода на пенсию.   

С Эллой у меня связан забавный эпизод. На первой целине в 1964 году мы провожали нескольких сокурсников в конце августа в Москву (сами мы оставались пахать до  конца сентября) досдавать «хвосты», оставшиеся с весенней сессии. Среди уезжавших была девушка по имени Лена, по которой я тогда вздыхал, и она делала вид, что была неравнодушна. В Москву уезжала и Элка, бригадир женской бригады. И я то ли вшутку, то ли всерьез попросил Эллу присмотреть за Леной, чтобы кто-нибудь до нашего возвращения в Москву ее не увел. Элка успокоила меня: «Не беспокойся, никуда она не денется!». Не зря меня мучили сомнения. Елена меня не дождалась и, когда мы вернулись с целины, у нее все уже было «на мази» с другим нашим сокурсником и дело шло к свадьбе. Но Элке я «припомнил» несдержанное обещание.Через несколько лет я на ней женился и мы прожили с ней счастливо, можно сказать, всю жизнь.

Черт побери, какие это были годы, какое прекрасное было время. Многое бы отдал, чтобы все это повторилось!

  Мая ИГНАТЕНКО

/май 2012/

ХРАНЯТ ТАК МНОГО ДОРОГОГО ...

Когда нас было ещё много (чем не заголовок для мемуаров?), мы могли кучковаться своими группами. Несколько раз после ресторана заваливались ко мне домой. Помню, постелила ребятам на полу, они выгородили местечко посредине для Стаса Матвеева, который замешкался в ванной, и по очереди звали его страстными голосами:

- Степанида! Я тебя жду. Где же ты, Степанида?

Стеснительный Стас смущался, а ребята продолжали подвывать. Угомонились не скоро.

Все мои встречи с однокурсниками происходили в пределах Москвы. Как-то вскоре после выпуска встретила на Кузнецком мосту Мишу Гришкевича и затащила к себе. Муж оборудовал бар с подсветкой, и я начинила его разноцветными напитками — для красоты. Налила зеленого «Шартреза» в крошечные рюмки-наперстки. Выпили, поговорили, а когда я предложила по второй, Миша отказался. Он покачал головой на длинной худющей шее и укоризненно сказал:

- Ты меня, Маиса, упоила.

И ушел. Канул на несколько десятилетий. Будущему автору исторических романов нужна была трезвая голова...

Периодически приезжала из Протвино Рита Брезгина. Ее муж трагически погиб, он занимался редкой тогда, да, наверно, и сейчас, проблемой антигравитации. Знакомые физики говорили, что это была невосполнимая для науки потеря...

Однажды встречали Новый год с Людой Патроновой и ее мужем. Их годовалого сына уложили в другой комнате, а утром я застала такую картину: малыш сидел на пороге и заливался детским воркующим смехом. Ему было щекотно от того, что наш пёс Чинарик, учуяв сладкое, облизывал его с ног до головы. Я взвыла, но Патронова всегда отличалась самообладанием (был случай в молодости, когда она не растерялась и вырвала себя вместе с конём из проруби), и только махнула рукой.

Однажды у Центрального дома художника встретила нашего «собирателя земель» -  Мисюченко. Володя пришел специально посмотреть на статуи повергнутых советских богов, которых свезли на задворки музея.

/Реплика В.Мисюченко от 8 мая 2012 г.: «Только истины для. Боги меня не интересуют никакие, я совершенно свободен от их постоя. А «Музеон», Парк Искусств на Крымском – мое любимейшее в Москве место, там душа отдыхает, как нигде. Очень рекомендую всем побывать: там не только стилевое разнообразие советской и постсоветской скульптуры нагляднее представляется, но и поистине жемчужины попадаются…»/

Не раз меня находила добрейшая Ира Лысенко, давала подработку в своей газете, а  ещё водила по пригласительному билету на концерты Олега Погудина. Мы, как и остальная публика, а это были в основном немолодые женщины, млели от старинных романсов и умилялись, глядя, как дамы послебальзаковского возраста вместо цветов подносили своему любимцу авоськи с домашними заготовками.

Много лет назад меня, разнесчастную и депрессивную, подобрал Саша Чуба и включил в состав своей развеселой туристической компании. Годами таскалась я с рюкзаком за плечами ради «роскоши человеческого общения». И это было здорово! 

Несколько раз всех наших, кто в это время был в городе, приглашал на свои   вернисажи в Доме дружбы Валера Минашкин. Запомнилась выставка фотографий, сделанных во время поездки в Финляндию. Суровая северная природа, мелководные фьорды, огромные валуны, словно разбросанные взбесившимся циклопом. И люди под стать природе — с крупными, без лишних деталей, чертами, спокойные и монументальные, как изваяние. 

- Валера, - спросила я, - тебе не кажется, что мы с возрастом стареем, а финны как  будто каменеют. Посмотри на этого  мужчину...

- А знаешь, кто это? - засмеялся Минашкин. - Наш Хилтунен. Мы с ним каждый раз встречаемся, когда я приезжаю в Хельсинки. Валерка работает социальным таксистом, доволен, живет в ладу с собой... 

Не могу не поделиться тяжелыми, незаживающими воспоминаниями о Люсе Трофимовой, нашей Люси. Мы сблизились в самый трудный для нее период, хотя, как мне кажется, легких у нее и не было. Власти поступили с ней по-иезуитски: брак с иностранцем зарегистрировали, но к мужу не выпускали. На работу она устроиться не могла: в паспорте значилось имя мужа - Алехандро. Жить ей было негде, она практически находилась на нелегальном положении. Затравленная явной и мнимой слежкой, Люся годами жила на те посылки, которые присылал ее верный мексиканец.

Она приходила к нам со странной компанией - там был маленький японец, который, думаю, из любезности предложил мне обменять моего Бунина на его Булгакова, был, не знаю уж откуда, араб - на моем бубне он написал вязью «нет бога, кроме Аллаха», помню умирающего, как мне сказали, кубинца, очень худого, с горящими глазами, дышал он с трудом и было непонятно, зачем ему дают умирать. Мне он почему-то казался инсургентом, хотя я их отродясь не видела. Люси все-таки уехала, как оказалось, на свою погибель, и мой муж был убежден, что автокатастрофа, после которой все, кроме нее, остались живы, не была случайной. Люси стала первой потерей нашего курса, она была незаурядной личностью, с большим потенциалом, и я до сих пор оплакиваю её...

Ну а Рогожанская и Решетник сопровождают меня всю жизнь. Вот и сейчас, когда я пишу эти строки, Элка позвонила из Нюрнберга, чтобы извиниться: оказывается, было прощёное воскресенье:

- Прости, что пятьдесят лет назад я размешала твой плов, - засмеялась она.

Тут я вспомнила, что, действительно, когда я оставила на плите упревать плов, Рогожка вдруг проявила рвение и, пока мы галдели, сбегала на кухню и совершила этот непростительный грех. Я разоралась, а Решетник авторитетно поддакнул: плов перемешивать нельзя. Тогда Юра и не подозревал, что пройдет совсем немного времени и это экзотическое блюдо станет для него таким же привычным, как общежитская жареная картошка...

Незадолго до отъезда в Германию Элка предложила:

- А поехали на мою Полтавщину, мне надо родительскую квартиру приватизировать.

Я вспомнила свой опыт приватизации «имения» - отдала хату белорусской семье, сбежавшей от радиации. Но согласилась: а почему бы не прокатиться по гоголевским местам?

На месте оказалось, что притягательная бесовская слава Сорочинцев померкла перед всесоюзной известностью Кобеляк. В этом городе трудился не покладая рук потомственный костоправ Касьян. Метод у целителя был немудрящий: он обхватывал пациента огромными ручищами, приподнимал над собой и встряхивал, как шейкер. Если пациент оказывался  большей, чем Касьян, весовой категории, они грохались на землю вместе. Обыватели сдавали жилье его пациентам и как-то перебивались.

На улицах города вместо тополей и кленов росли фруктовые деревья, и это было настоящим бедствием. Яблоки и груши всех сортов падали вам на голову, под ногами хрустела жирная шелковица, а кучи абрикосов не успевали закапывать и над ними роились целые тучи дрозофил - классического объекта генетики. Городской парк, где когда-то вальсировала юная Рогожанская, мы обошли стороной: она предупредила,  что  там уже созревают крупные грецкие орехи и бомбардировка нам обеспечена. 

Каждое утро мы шли на базар, покупали огромный сахарный арбуз и большой пакет пирожков с вишнями и абрикосами. Вы не поверите, но вот разрази меня гром, если брешу! - каждый пирожок был размером с кулак самого Касьяна. И, наверно, во всей округе, а может, даже в самих Сорочинцах, не нашлось бы такого рта, который смог бы прокусить такой пирожок насквозь...

Когда мы уезжали, городу угрожала очередная напасть —рекордный урожай слив. А «имение» пришлось отдать соседям за так.

Григорий ГОРДУСЕНКО

/май 2012/

На первых порах после окончания факультета я поддерживал связь с Виктором Костровым. Университет распределил нас в распоряжение Челябинского обкома КПСС.  Тамошний сектор печати направил меня в посёлок городского типа Агаповка – заместителем редактора районной газеты, а Виктора – в посёлок Уйское ответсекретарём.  Края неближние, в гости не наездишься, держали связь по телефону, обменивались впечатлениями о работе, идеями, предложениями, вспоминали факультет, Москву. Хохмили, конечно. Вот я звоню ему, спрашиваю: «Как дела в твоём …уйском?» Отвечает: «Да всё так же – по-…уйскому».

Уже в 69-ом Челябинский обком послал в Москву, на учёбу в ВПШ, группу заместителей редакторов городских и районных газет, числившихся в резерве на редакторские должности. Был в этой группе и я. Однажды к нам пришёл проводить занятие Иван Васильевич Кузнецов с кафедры партсовпечати Журфака. Сразу же узнал меня (из МГУшников я был один): «А ты как тут оказался?..» - «Да вот так. В номенклатуру обкома попал, ещё малость подучить хотят, партийный дух укрепить…» Когда Кузнецов вёл занятие, у меня было впечатление, что оно проходит на факультете. Тогда это была свежая ассоциация.

По-моему, в те же дни в столице случайно повстречался с четой Овчинниковых. Я только вышел из универмага «Москва» на Ленинском проспекте, остановился у книжно-журнально-газетного развала. Листаю какую-то книжицу. Вдруг кто-то дотронулся до моего плеча. Оборачиваюсь: «Володя, ты? И Алла? По какому поводу с края Земли приехали, неужели уже ностальгируете?» - «По делам. В отпуске мы…»

Давно общаемся с Гаязом Нурмиевым из нашей 107-й группы, больше по телефону. Но был период, когда он сотрудничал внештатно с нашим издательством: писал статьи и в «Ниву России», и в сборники. Помню, интересный репортаж дал из Музея бронетанковой техники, что в Кубинке. 

Как-то буквально столкнулись на окраине Калининграда (Королёва), куда я приехал по какому-то заданию, со Стасом Матвеевым, на ходу перекинулись парой фраз. А позже он позвонил мне, попросил устроить на работу дочь. Я переговорил с шефом, вакансия была, взяли девушку. Но проработала она недолго. Уволилась по собственному желанию…

Одни из очередных курсов в ВПШ проходили вместе с Николаем Корнеевым. Если не изменяет память, работал он тогда в каком-то СМИ в городе Скопине Рязанскойобласти.

Когда работал редактором газеты в Истре, на многочисленных областных семинарах, совещаниях встречался с тем же Виктором Костровым (редактировал газету в Рузе), Юрием Девочкиным (редактор в Волоколамске), Вячеславом Витушкиным (редактор в Загорске). 

 

6. История немыслима без легенд. Какие легенды нашего Курса ты хранишь в себе до сих пор?

 Юрий ГАВРИЛОВ /февраль 2008/

После университета я работал в легендарной одесской газете «Моряк», которая помнила имена Паустовского, Бабеля, Катаева, Багрицкого и других одесситов, ставших потом знаменитыми писателями.

Однажды на рейде Одессы появился фантастический корабль с большими серебристыми шарами на палубе – «Космонавт Владимир Комаров». С его капитаном, Владимиром Ивановичем Баглаем, мы сразу подружились, когда я сказал ему, что видел запуск космической ракеты. Он не поверил, но я повторил: «Видел своими глазами».

Я рассказал, что тогда мы, студенты журфака МГУ, строили на целине жилье для хлеборобов: монтировали сборные двухэтажные дома. А мимо стройки каждое утро проезжал на тощей кляче старый казах в халате и, вздымая к небу руки, говорил:

- Ветер будет – дом не будет!

Действительно, однажды налетел такой шквал, что весь наш связанный из бруса «скелет» дома полег наземь кучей хорошо оструганных дров. Этот случай напомнил, что и посреди бескрайней степи капризы природы непредсказуемы, и надо быть готовыми к любым неожиданностям.

Вечера мы проводили в столовой-времянке, которая для нас была и кафе «Аэлита», и джаз-клубом «Синяя птица». Здесь мы гоняли чаи с молоком и медом (в стройотряде был сухой закон, а флягу меда на весь отряд заработал на концерте в соседней деревне наш соловей Леня Бабий), и под гитару пели студенческие песни:

Догорают осенние листья,

И полынные травы горчат.

Тихо-тихо поют журналисты,

Не умеющие молчать.

Однажды вбегает в столовую наша Фролушка, Тома Фролова, да как закричит:

- Пришельцы! Пришельцы! Юд, к нам спускаются пришельцы!

Все выскочили во двор под звездный шатер. И замерли. Прямо над нами в глубину ночного неба со стремительной скоростью уходила гигантская огненная спираль. На конце этой спирали вспыхнуло солнце, и острые сияющие лучи его разделили черноту неба огромным крестом. Потом это солнце превратилось в звездочку, сияющую среди мириадов других звезд.

Мы стояли, открыв рты. Ощущение было такое, будто мы прикоснулись к чему-то неземному, неведомому. Тогда мы даже представить себе не могли, что означало это фантастическое видение.

Позже ребята из газеты «Молодой целинник» рассказали, как они гонялись по степи на «газиках» за сайгаками и как посреди степной пустоты вдруг перед ними возникли два автоматчика и без объяснений завернули охотников, предложив им навсегда исчезнуть из поля зрения.

Объяснить все эти странности целинных степей мы смогли гораздо позже, когда был рассекречен Главный Конструктор космических кораблей Сергей Королев (тоже, кстати, одессит!), и все узнали, что в казахской степи расположен космодром Байконур, а наш целинный стройотряд, оказывается, работал и жил-поживал бок о бок с ним.

… Капитан Баглай подтвердил то, о чем я догадывался: как только «Владимир Комаров» уходит в рейс, в океанскую точку N, можно ждать нового сообщения ТАСС о запуске очередного космического корабля.

 Альберт КОЗЛОВ/ноябрь 2009 г./

«АЛГЕБРА РЕВОЛЮЦИИ»

Наши группы, 301-я и 302-я, первыми на курсе сдавали экзамен по истории русской литературы XIX века Владимиру Александровичу Архипову. От старшекурсников слышали мы присказку: сдал Архипову – можешь жениться. А так как у нас женатики уже были, от присказки просто отмахивались. Не для нас она, и самоуверенно считали – прорвемся… «Пужали», мол, нас и Гильдебрандтом: до пятого курса, мол, ему стенографию некоторые сдать не могут. Сдали. Правда, кое-кто не с первого захода.

…Стартовую пятерку Архипов усадил за столы, выдал билеты и… ушел из аудитории. За те 30-40 минут, которые он отсутствовал, мы подготовились основательно. С помощью однокурсников, шпаргалок и даже факультетской библиотеки.

Оставалось выложить преподавателю свои знания, пока они не улетучились из наших голов.

Первым отвечал Володя Байдашин. Вдохновенно, обстоятельно, в темпе allegro он пересказывал статью претендента на роль будущего вождя мирового пролетариата о революционных взглядах Герцена. Архипов рассеянно слушал, изредка хмыкая. И как только Володя сообщил, что Герцен в своих философских исканиях дошел до алгебры революции, но не разобрался в ней, Владимир Александрович остановил красноречие студента.

- А что такое «алгебра революции»?

Хотя Байдашин и затормозил резко, темпа своей речи не потерял. Также бойко стал излагать свое понимание вопроса. Архипов хмыкнул и протянул ему зачетку:

- Иди, готовься…

Следующим отвечал Толя Соболев. Архипов взглянул на его билет и отложил в сторону.

- Так что такое «алгебра революции»?…

Версия Соболева преподавателю тоже не понравилась.

Стало ясно: Архипов, пока не добьется нужного ответа, не успокоится. Из стартовой пятерки мне предстояло отвечать последним. Теплилась надежда, что до меня может не дойдет очередь толковать эту чертову алгебру.

Но, увы!.. Архипов повторил свой вопрос в пятый раз.

В это время в аудиторию вошла инспектор учебной части Клавдия Ивановна и о чем-то стала говорить с преподавателем. Всю паузу я лихорадочно копался в своем сознании в поисках нужного ответа. Оказалось, мое сознание раньше тоже не интересовалось этой алгеброй.

- Ну? - повернулся ко мне Архипов после ухода Клавдии Ивановны, помахивая моей зачеткой.

Неожиданно для себя я вдруг выпалил:

- Алгебра революции – это «Манифест Коммунистической партии», сочиненный вождями Первого Интернационала.

Откровенно говоря, коряво высказался и хотел уже редактировать свою фразу, разъяснить, что имел ввиду. Преподаватель перестал махать зачеткой и положи ее на стол. Значит еще не выгоняет… Сперва я обрадовался, а потом приуныл. Подумал, заставит сейчас рассказывать о Манифесте. Раньше-то я не особо интересовался, чего в нем насочиняли Маркс с Энгельсом. Помнилась почему-то расхожая фраза: призрак коммунизма бродит по Европе. Бродит и пусть себе бродит. Причем здесь экзаменующиеся студенты…

Архипов хмыкнул в очередной раз и спросил:

- А когда был основан Первый Интернационал?

Память моя опять была «не в курсе». Но кое-что подкинула… Недавно (полгода назад или год, или два) в СССР отмечали юбилей Первого Интернационала. Скорее всего, столетний, подумал я и сообщил о своей догадке преподавателю. Тот в очередной раз хмыкнул и стал писать в моей зачетке.

- Скажи там, - кивнул он в сторону коридора,- сегодня больше принимать не буду.

- Ну как? – окружили меня однокурсники.

Но мой брифинг очень поколебал у них уверенность, что Архипова можно взять с наскока…

 Владимир МИСЮЧЕНКО/декабрь 2009/

Если серьезно, то подлинных легенд времен нашего курса на Журфаке две: Елизавета Петровна Кучборская и Ясен Николаевич Засурский. Я считаю, что давно пора каким-нибудь издательским домам или фондам учредить две стипендии: стипендию Кучборской (по итогам курсовых работ, трактующих нравственные проблемы в литературном наследии) и стипендию Засурского (по итогам практики в зарубежных СМИ). О Елизавете Петровне сказано много – она легенда легенд. Ясен Николаевич именно «на нашем курсе» стал деканом (и мы помним, как это было!), и именно его в 1963-ем (еще до утверждения списков поступивших на Журфак) осмелился обучать куртуазной вежливости наш Валера Минашкин, не дав пройти во входную дверь впереди девушки (имя ее история, увы, не сохранила, но наверняка – симпатичная, пусть даже и филологиня). Это – если серьезно.

Но серьезно почему-то не хочется. Хочется измыслить нечто эдакое… в двух белых и пушистых облаках и одной лилово-грязной туче.

Начну с тучи. Только человек посторонний, точнее – «отсторонний» (учившийся с нами, но нас сторонившийся и от нас отстранившийся) может подумать, что все в нашей жизни было и есть так светло, радостно и вдохновенно, как мы – по большей части – вспоминаем. Отнюдь. Далеко не все из сидевших с нами в одних аудиториях рвались сохранять связи с однокурсниками. Многие рвали эти связи, если не осознанно, то и не вовсе бездумно. Не забыто, что на нашем курсе учились Тимур Чаплинский, Виталий Авдевич и Владимир Третьяков. С последним разобрались без нас, а ведь первых двух мы сами выгнали и не за что-нибудь - за подлость. Но дело не в них. Меж нами, без кого курс как целое немыслим, тоже идиллических отношений не было, не случайно наши однокурсники в прямом смысле оказывались по разные стороны баррикад и в 1991-ом, и в 1993-ем. Сколько нервов мы друг другу потрепали, сколько ссорились (и не в шутку, а всерьез) – не сосчитать. Да, мы умели и умеем переступать через обиды и оставаться единством, общностью, но было бы непростительным фанфаронством (а значит, глупостью) утверждать, что все грозы проходили бесследно. Просто на нашем курсе было не так много людей, в натуре которых - копить зло и таскать его через годы камнем за пазухой, чтобы взять да и ударить как бы невзначай или хотя бы грязью полить. Как больно вспоминать нашу эстонку Вирве Лийванымм, для кого ее друзья-однокурсники через три десятка лет (наверное, не вдруг) стали «оккупантами, хамами и имперскими пиз…ками»! Ладно, хватит о грязи.

Первое белое и пушистое, что обволакивало наш курс (да и весь Журфак наших лет) – это юмор. Мы боготворили (или, как минимум, заворожено обожали) Кучборскую, но - вместе с нею – издевались над пафосом, котурнами и хоровым поддакиванием в жизни. Не могу забыть фразу, случайно услышанную мною в разговоре добрейшей нашей Клавдь-Иванны-из-учебной-части с Юрием Филипповичем Шведовым. Когда я подходил, Клавдия Ивановна убеждала его в чем-то, говоря: «… да поймите, у нее отец командует всей авиацией страны!» – на что Юрий Филиппович тут же огрызнулся: «Знаете, я с Шекспиром дружу, а у него даже командующий всеми армиями страны – всего лишь персонаж».

В юморе мы с нашими преподавателями были заодно, порой трудно было сказать, кто у кого учился.

 Из белого и пушистого факультетского юморного облака  и выпал в осадок розыгрыш, который я не забываю хотя бы потому, что сам его придумал. Мы готовили спецвыпуск «Советского журналиста» к 1 апреля. Сам выпуск – отдельная песня, где Гарри Минаев спел всё, что хотел. Но Пете Левшукову всё было мало: «Где розыгрыш? Садись (это мне) – вымучивай». В результате Гарри на листе ватмана изобразил афишу, точь-в-точь такую, какие нередко вывешивались в факультетском фойе: «1 апреля Сегодня в ДК ГФ состоится просмотр фильма «Сладкая жизнь» (реж. Ф.Феллини). Начало в 19-00. По окончании – встреча со съемочным коллективом. Билеты у Майи Ган-Головачевой (302 гр.)» Краска на плакате еще не успела просохнуть, а по коридорам уже бегали люди, разыскивали Майю и требовали от нее билетов! Причем ее ошарашенный отказ почему-то воспринимался как то, что билеты будут даваться «не всем, а по особой разнарядке». Только через неделю я рискнул спросить у Майи: «Ну как?..» - и с первых же ее междометий понял, что лучше пока не сознаваться в авторстве, потом как-нибудь, лет через пятьдесят…

Второе белое и пушистое, в чем утопал наш курс – это любовь. Да, конечно, такое количество браков внутри и вне курса, как у нас, далеко не случайность. Любовью было пропитано все наше существование на Журфаке. Полвека прошло, а я нигде больше не встречал такого количества людей, наделенных способностью, талантом любить, собранных в одном месте и в одно время. Их вообще-то на Земле не так много, одаренных искусством любить…

Что такое любовь? Такое впечатление, что мы такой вопрос себе не задавали, знали, что она - это серебряное кружево снега, в одну ночь превратившее тьму за окном в чудесную сказку, от которой дыхание перехватывает до сих пор. Или она - стихший смех и негромкое пение в мечущемся пламени свечи, от которой пахнет яблоками. Знали, она - это обнаженная рука на плече, ласка, несвязный шепот застывших во времени ночей. Или всегдашнее возвращение туда, где был счастлив. И она же - это сердце, упавшее в отчаянии перед расставанием. Или взгляд, которого ищешь – и не видишь, слово, которого ждешь – и не слышишь, запах, который отыскиваешь среди сотен других – и не находишь. Счастлив, кто это знает, ведь он – любящий. И мы свою отнюдь не мифическую любовь обратили в легенду…Валера Минашкин, кому, по моему убеждению, в искусстве любить среди нас не было равных, писал весной 1963-го:

«Надо понимать любовь как святость, как чистоту и радость жизни, потому что любовь – это жизнь, наша жизнь…

Все-таки, по-моему, о любви нельзя думать как о чем-то обыденном, рядовом, вроде очереди за молоком, нет и еще раз нет!

Любовь – это праздник, это радость. И так как для каждого понятие радость разное, то и любовь для каждого бывает чем-то особенным, к тому особенному человеку, с котором можно часами в постели говорить «о чем-то совсем не постельном».

Я понимаю это так. В этом, может быть, есть что-то неправдоподобное, но только так я понимаю это непростое слово – любовь».

И он же, Валера, отчеканил в 2002-ом:

Времена не выбирают,

В них живут и умирают.

И любовь не выбирают,

С ней живут и умирают.

Владимир БАЙДАШИН

/Из письма В.Мисюченко от 19 мая 1967 г./

 «Недавно присутствовал на публичном избиении Женьки Прохорова. Было это на собрании. Принимали Володю Виноградского. Всё нормально. Отличный парень. Все знают и пр. Выскакивает Е.П. «Я пг’отестую. Я - пг'отив». И давай. Мол, он – сама бездарность (ни одной работы не опубликовал), всех нас за нос водит (в этот момент все почему-то потрогали свои носы). А мы его оставили при факе. Почто? Ну и заключил: не место ему на факе, а следовательно и… гнать его.

Что тут было – трудно передать. В общем, мы сидели слева вверху, смотрели на наших  почтенных, которые чуть ли не с кулаками лезли на Е.П. А наша прекрасная «Ну-те-ка други мои», рыдая, кричала: «Товарищи! Да что же это такое, пример какой подаем, ведь не мы одне здесь!» Но было поздно. Стенка лезла на стенку. Трещали грудя, звенели планки нашего почтенного старца – он возглавлял оппозицию Женьке. It was our Я.Н. – кто спас Е.П. от полного разгрома.

Давно такого удовольствия не испытывал. Володьку приняли. Женька еще больше вытянулся и стал ходить все больше боком».

/Из письма Е.П. Прохорова В.Мисюченко от18 августа 1967г.: «Для многих сейчас философия, социальные законы – одно, а жизнь – другое. Не умеем мы думать над жизнью, доходя до корня. В лучшем случае – поверхностные ассоциации, подведенные под цитату, о чем Вы справедливо пишете, грубая типизация вместо тонкого анализа.

Ошибку, подобную этой, Вы совершили, рассматривая собрание. Вообще в жизни действует значительно больше факторов, чем мы обычно выделяем. А поступая так, сильно упрощаем ситуации, грубо подводя их под определенный стереотип. На результатах голосования сказалось не только то, что отметили Вы, а также и многое другое: и доверие к выступавшим против меня, и лисья изворотливость в выступлении самого Виноградского, и мои ошибки – в том числе резкий тон, за которым послышалась личная неприязнь, и проч. Но это собрание – лишь маленький эпизод, и он, конечно, для превращения «горячей головы» в старика относительно большинства людей не столь уж существенен.

…Меня сейчас (я ведь уже года два не работаю на кафедре печати, а составляю, что называется, самостоятельную единицу – социологическую группу…) очень занимает, например, отношение разных социальных групп к газете, особенности ожиданий их от газеты, особенности восприятия и проч. Даже самая лучшая теория журналистики… не может быть настоящим руководством, если она не модифицирована применительно к определенной аудитории и слоям внутри нее. И нас как раз иволнует этот вопрос, который, Вы считаете, «все мы» обходим: «Почему должно быть так? Что надо делать, чтобы было верно? Какие традиции должны жить, какие выступают бумерангом?»

Это реальный взгляд на вещи – нечто иное, чем привычное стереотипизированное мышление и чем «книжное» мышление. Люди должны быть «от  мира сего», но видеть его в свете идеала, жить ради его торжества. Вы знаете, я не люблю громких слов. И это – не громкие слова, а позиция. По-моему,  марксистская, истинная. Ею часто маскируются демагоги и лентяи, но от этого сама позиция не становится хуже. Просто занимать ее – очень трудно. Больше того, даже тот, кто в общем стоит на ней – не всегда стоит прочно, иногда забывая о своей позиции. Что ж, так бывает: люди ведь это, и надо их тоже понимать.

…Пример опять из социологии журналистики: читатель в силу каких-то причин (не будем думать о них) не хочет читать и не читает  материалов определенного типа, то есть его познавательный интерес не согласуется с его истинными потребностями…Как надо поступить? Не замечать, что наша работа в определенной области равна нулю и подсчитывать количество строк, заголовки и рубрики, докладывая об успехах? Или подумать о том, как найти такую тему, на материале которой можно поставить и решить важную проблему? Конечно, надо выбрать второй путь, вспомнив Ленина – надо идти туда, куда идут рабочие, но постоянно направлять их в сторону социализма (цитирую по памяти).

Вот такого рода теориями занимаемся сейчас мы в нашей группе. Простите, что я все время к этому возвращаюсь – мне думается, тут есть хорошие перспективы для теории журналистики, а ведь без нее нет и меня»./

16 ноября 2011 г. скончался Евгений Павлович Прохоров, создатель советской и российской теорий журналистики, доктор филологических наук, заслуженный профессор факультета журналистики МГУ имени Ломоносова, академик Международной академии информатизации. Инициатор создания и бессменный заведующий кафедрой социологии журналистики журфака.

/Из письма Л. Гавриловой от 19 декабря 2011 г.: «Долго приходила в себя после известия о том, что умер Евгений Павлович Прохоров. Он у меня в памяти сохранился молодым, жизнерадостным, очень отзывчивым и не по годам мудрым человеком: ведь когда он приезжал к нам, практикантам, в Ростов, ему было всего-то 30 с небольшим. И относились мы к нему как к своему ровеснику, и он понимал нас как никто другой. Невосполнимая, тяжкая утрата…»/

 Аркадий КУДРЯ/из статьи «Сентиментальное» в газете «Журналист» от 4 мая 1993 г./

Столько дорогих воспоминаний связано со студенческими годами, что приходится ограничиваться самыми дорогими.

Экзамен по античной литературе. У стола Кучборской коллега по группе Кирпичников. Он умен, эрудирован, но с билетом ему не повезло. Но может, выручит находчивость? Глядя на билет, Юра голосом античного трагика говорит, цитируя Гомера:

- С плеч голова покатилась, еще бормотать продолжая…

Это как раз такая реплика, которая способна взволновать сердце милейшей Елизаветы Петровны. Она восхищенно смотрит на моего коллегу и радостно вскрикивает:

- Молодой человек, это блестяще! Дайте вашу зачетку. – Красивым почерком она рисует в зачетке – «Отл».

А вот иная ситуация.

- Ну-с, молодой человек, - говорит милейший Шведов нашему коллеге Алику Гнездареву, - расскажите какой-нибудь эпизод из Рабле, «Гаргантюа и Пантагрюэль». Читали?

- Разумеется. – Коллега Гнездарев морщит лоб и задумчиво начинает: - Однажды один товарищ приехал в монастырь читать лекцию…

- Товарищ… из Общества по распространению знаний, - довольно подхватывает Юрий Филиппович, - приехал читать лекцию… о вреде религии… в монастырь, так?

- Так! – уверенно говорит Алик.

- Товарищ, - с плохо скрытым презрением говорит Шведов, - давайте отложим наш разговор о Рабле до следующего раза.

 Валентина КОСОВА-ЛИТВИНЕНКО

 /февраль 2010/

По поводу легенд я бы сказала так, что нам всем повезло общаться с легендарными личностями нашего факультета, которые произвели на меня большое впечатление. Это прежде всего Елизавета Петровна Кучборская, Юрий Филиппович Шведов, Владимир Александрович Архипов, Людмила Евдокимовна Татаринова… Их лекции, их общение с нами, а еще мне очень нравилось встречаться с ними во время сессии. И дело не в том, что от некоторых из них я получала зачеты, подчеркнутые несколько раз, а просто интересно было с ними побеседовать.

  Абдулла ДАГАНОВ/февраль 2010/

Бывали и "интересные случаи". Зачет по зарубежной литературе. Принимает всеми любимая профессор Елизавета Петровна Кучборская. Мне досталось в билете: образ Аделаиды из романа Э.Золя "Карьера Ругонов". Честно говоря, не успел прочитать до конца. Я думал, как бы выкрутиться, чтобы мой ответ понравился Елизавете Петровне. Рассказывал, рассказывал и вдруг сказал: "Знаете, Елизавета Петровна, как многие женщины, Аделаида была слабоумная".

Кучборская тут же встала, захлопала руками, стала ходить по аудитории, громко произнося: "Молодец, молодец, дагестанец, я удивлена твоим ответом! Правильно говоришь: все женщины слабоумные!"

На ее голос, открыв дверь, студенты стали заглядывать.

– И вам зачет, и всем зачет! Этот дагестанец сегодня поднял мне настроение.

На следующий день в коридоре встречаю заместителя декана Элеонору Анатольевну Лазаревич:

– Даганов, по-твоему, я тоже слабоумная, да?

– Нет, Элеонора Анатольевна, вы самая умная из всех женщин, – тут же ответил я.

Юрий РЕШЕТНИК

/март 2010/

Хорошо помню историю, как я профессору Мишурису экзамен сдавал.

Марксистско-ленинское учение о печати. Выпускникам 1950-80-х памятны не только наименование этой довольно-таки бестолковой дисциплины, но и тот неприятный холодок по спине, который ощущал практически каждый студент накануне сдачи экзамена по ней. Лекции и семинары как-то мало помогали. Хуже того, к каждому семинару приходилось конспектировать огромное количество работ Маркса, Энгельса, Ленина, других деятелей страны Советов. В сознании бедного студента эта «наука» превращалась в безысходный лабиринт из огромного количества цитат и изречений классиков марксизма –ленинизма. Сдавали учение о печати на младших курсах (не помню, то ли на первом, то ли на втором), и для большинства студентов получить положительную отметку было крайне проблематично.

Положение усугублялось тем, что хозяином этого лабиринта, своего рода Минотавром, был профессор Александр Львович Мишурис, преподаватель строгий и принципиальный. Студенческая молва приписывала ему уникальную память, будто знал он наизусть (а так оно и было!) не только все цитаты и изречения, составлявшие, собственно, марксистско-ленинское учение о печати, но и - досконально - все произведения классиков, из которых они брались. И горе тому несчастному, кто не знает или перепутает нужную цитату или изречение! Так что накануне сдачи экзамена Мишурису на курсе, еще не испорченном студенческой вольницей, царило довольно унылое и тревожное настроение, а кое у кого - и просто паническое.

Прошло много лет, теперь могу признаться: тогда я, наверное, единственный на курсе совершенно не волновался перед этим экзаменом. Скажу честно, готовился я на совесть, как и большинство моих однокурсников. Но - в отличие от остальных - с большим, если так можно выразиться, оптимизмом.

Была у профессора Мишуриса единственная слабость, “аххилесова пята”: сам в прошлом моряк, он был неравнодушен, можно сказать, любил студентов – бывших моряков. И я решил воспользоваться этой слабостью. Правда, даже в самых смелых фантазиях не мог предположить, что все это закончится так, как было.

Выгладил свои флотские брюки, суконку, гюйс. Купил в военторге асидол, щеточку и до зеркального блеска надраил свою бляху на ремне с якорем, значки. Надеваю все это в день экзаменов, захожу одним из первых - живот поджат, плечи распрямлены - и чеканным шагом к столу.

- Разрешите?

- Моряк?

- Так точно.

- Какой флот?

- Тихоокеанский,

- Кто там редактором?

- Капитан первого ранга Камойлик.

- Валюн! Да ты что! Как он там? Садись, рассказывай!

- Разрешите взять билет,

- Потом, потом. Это же сколько лет прошло, как мы не виделись! Слушай, в какой мы с ним в Рыбачьем попали в переплет! А как его здоровье?

И посыпались вопросы о Валентине Николаевиче, о его жене Надежде, кажется, Михайловне, о дочери…

В 1960-61-ом я закончил школу военкоров при флотской газете “Боевая вахта”, и до самой демобилизации плотно сотрудничал с ней. Поэтому, к счастью, кое-что слышал и знал о главном редакторе, капитане первого ранга Камойлике, и о его семье. Но и то немногое, что я рассказал профессору, растрогало его, особенно он порадовался за дочь Валюни, которая окончила консерваторию и уже давала сольные концерты по всему Дальнему Востоку.

Минут двадцать длился наш разговор, студенты, что готовились, с недоумением следили за нами, в дверь то и дело всовывались головы моих однокурсников, которые никак не могла понять что происходит.

- Так я возьму билет? – сделал я еще одну попытку.

Да подожди ты…

Еще долго Александр Львович рассказывал мне и о друге своем, и о его семье. При этом он сделал отметку в ведомости и заполнил мою зачетку. Выпроваживая меня за дверь, профессор попросил, если буду писать во Владивосток, то передать от него привет Валентину.

Когда за дверью я раскрыл свою зачетку, ошалевшие однокурсники увидели размашистое “отл” и подпись профессора Мишуриса.

Потом все вспоминали, что был в этот день Александр Львович задумчивый, несколько рассеянный и совсем не строгий.

Когда сам стал преподавателем, чаще всего стал вспоминать легенды о Юрии Филипповиче Шведове. Был случай, когда Шведову экзамен сдавала таджичка (не с нашего курса), звали ее, кажется, Бустон. Легенда гласит, что пришла она на экзамен в мини юбке и, самое главное, без нижнего белья. Юрий Филиппович, запинаясь и багровея, трепетной рукой вывел ей «отл.» и побыстрей выпроводил из аудитории. Я вспомнил эту легенду, как раз когда сам попал в подобную ситуацию. А может, еще похлеще. . .

Было это в МГОУ (Московском государственном открытом университете), где я на юрфаке преподавал административное право. Принимаю экзамен у не сдавших своевременно вечерников - вечером в небольшой комнатке на кафедре, вызываю по одному. Заходит тощая вертлявая девица. Садится напротив, я задаю ей вопрос. Отвечает слабенько и я собрался было вывести ей “удовлетворительно”.

Вдруг девица хватает меня за руку.

- Пожалуйста, поставьте мне четыре. Я хочу маму порадовать.

- Да вы не знаете на «хорошо»! - Я аж опешил от ее нахальства.

- Ну, пожалуйста. Разве я вам не нравлюсь?

- Да вы что?! - Уж и не знаю, что сказать.

- Я манекенщица. У Славы Зайцева. Вы посмотрите, какая у меня грудь. – И девица как-то очень ловко сбрасывает кофточку и освобождается от бюстгальтера.

- Да прекратите сейчас же, – бормочу я, лихорадочно соображая, что делать. Вечер, мы одни в небольшой комнатке, а за дверью в коридоре десяток студентов.

- Нет, вы еще мою фигуру как следует не разглядели, – продолжает “давить” девица и начинает расстегивать молнию на брюках.

- Немедленно одевайтесь, – сдаюсь я. – Идите, я вам “хор”поставил.

С тех пор я избегаю принимать экзамены у студенток наедине. 

Александр АЙЗЕНБЕРГ

/март, июль 2010/

Когда начинаю напрягать остатки памяти, выясняется, что помню не так уж много конкретного.

Скажем, из области легенд, без которых «немыслима история», помню только одну.

А именно ту, что Юра Решетник однажды столкнулся с троллейбусом.

Свидетелем я не был, но легенда гласит, что Решетник, зачитавшись перед зачетом каким-то учебником, не успел своевременно перейти улицу Герцена, не заметил поворачивающий с Моховой троллейбус и четко вписался в него лбом, оставив на металлическом корпусе немалую вмятину.

Ударившая по тормозам водитель троллейбуса сперва опешила от ужаса (видимо, подсчитывала в уме годы грядущей отсидки), но увидев, что человек не сбит, а напротив, продолжает движение, выскочила из машины и начала истошно орать что-то об испорченном госимуществе. Однако Решетника и след простыл, остались лишь многочисленные свидетели, которые и стали впоследствии авторами легенды о «сбитом троллейбусе».

Сам Юрии практически не пострадал, успешно сдал зачет, а о том случае вспоминает неохотно. Такой он человек: могучий и скромный…

Нет, про «легенды» писать не буду: солидарен с другими товарищами-мемуаристами, высказавшимися на данную тему. Все знают, в частности, что легендарной личностью в памяти многих выпусков осталась Кучборская. Но о ней не мне вспоминать: на поприще зарубежной литературы не блистал, и мои ответы на зачете и экзамене определенно не вызвали у Елизаветы Петровны восторга…

Я хочу добрым словом вспомнить нескольких преподавателей, к которым до сих пор питаю благодарное чувство. Во-первых, они были профессионалами высшей пробы. Во-вторых, всех нас любили и, хоть и разговаривали с нами, как со взрослыми, однако пестовали, как детей.

Конечно, это преподавательский «триумвират» кафедры телевидения: тогда еще сорокалетние доценты, а впоследствии профессора, Александр Яковлевич Юровский, Рудольф Андреевич Борецкий, Энвер Гусейнович Багиров. Последний, заведующий кафедрой, к сожалению рано ушел из жизни, но запомнился мне как человек очень доброжелательный, глубоко знающий предмет, тонкий психолог. Еще при его жизни и при его поддержке я сделал первые шаги к кандидатской диссертации.

Но затем попал «под опеку» А.Я. Юровского, который и стал моим научным руководителем. Ему, равно как и Р.А. Борецкому обязан тем, что получил пятерку за «кандидатский минимум» по специальности. На многие их дополнительные вопросы я отвечал весьма приблизительно, но они, видно, приняв во внимание мою успешную профессиональную деятельность, были великодушны…

Сейчас жив, увы, только Рудольф Андреевич, и только ему из этих троих я еще могу сказать спасибо за всё…

И еще – двум замечательным женщинам: Эльмире Федоровне Телень (английский язык) и Нине Дмитриевне Бессарабовой (русский язык), которая была к нас в группе еще и «классным руководителем».

Только один маленький эпизод.

Второй семестр. Перерыв во время пары по русскому языку. В аудитории преподаватель Нина Дмитриевна Бессарабова (далее – Н.Д., она сидит за столом) и «массовка»: Володина, Желвакова, Черник, Соснин, Котожеков, Котенок, Айзенберг (далее – А.) и некоторые др. Среди основной части «массовки» ажиотаж и ликование: выдача стипендии. Уж не помню, то ли её раздавал кто-то прямо в аудитории, то ли её только что получили.

Не ликует только А. Тихо так, скромно сидит в сторонке, что-то листает.

Н.Д. встает из-за стола, подходит и спрашивает:

– Саша, а вы почему не со всеми?

– А мне стипендия не положена.

– Это почему же? – с некоторым вызовом спрашивает Н.Д., исходя, очевидно, из того, что по русскому у А. всегда пятерки и вообще он похож на приличного молодого человека.

– А у меня, – отвечает А., – тройка по политэкономии…

– Ну и что? – говорит наивно Н. Д. – Нет, это какое-то недоразумение.

– Не положено с тройкой, – пытается вразумить её А. – К тому же я обеспеченный…

Но она не слушает, думает о своем. Звенит звонок, она отходит с неопределенной репликой:

– Ну, в общем, ладно…

Однако действия Н.Д., в отличие от реплики, были вполне определенными. Что она сделала, с кем говорила и что – понятия не имею. Но со следующего месяца мне тоже стали давать стипендию.

Поступок преподавателя дал педагогический эффект, о котором Н.Д., конечно, и не помышляла: в дальнейшем получать тройки мне стало просто неудобно – не подводить же такого хорошего человека!

Впрочем, нет, тройка мне всё же досталась. Всего однажды. От кого бы вы думали? Да от Кучборской…

Ну, этот грех я себе прощаю: перед тем экзаменом почти два месяца тяжело болел, набрал «хвостов». А к «хвостистам» у доцента Кучборской, как мне кажется, всегда было пренебрежительно-скептическое отношение.

Обиды на неё, понятно, не держал: всё было по справедливости.

Однако чувство благодарности сохранил к другим. Особенно к вышеупомянутым.

Годы идут – чувство не уходит…

Валерий КАТКОВ

/май 2010/

ЦЕЛИНА

Говоря по совести, это была чистая авантюра, что нас отправили на целину. Как у нас издавна водится, кинули клич (откуда-то сверху пришла разнорядка) создать ССО. Под нее и собрали с полсотни гавриков, разбавив их полдюжиной очаровательных «гаврюшек», студенток то есть. И ушел наш «пятьсот веселый» на Целиноград.

В совхоз «Хлебороб» мы добрались ночью, в кузове грузовика, собственными боками ощутив прелесть местных дорог – грейдер от райцентра Алексеевка до деревни Наумовка.

Прибыли. Звезды с кулак, кругом тьма египетская. Я ткнул в бок сокурсника Юда Гаврилова: «Бить будут». Он заржал. А оказалось, местная повариха так и не уходила домой, ждала. И как же сладок был ее мед с блинами, как кружил наши пыльные с дороги головы запах невзрачных с виду, но таких духовитых букетиков медуницы, расставленных между блинами.

Наутро началась целина. Я – «бугор», бригадир бригады плотников «РэПэТэ» (от répéter - повторять, значит, по-французски). Повторять приходилось часто, потому, что не знали ничего в строительстве. Я в том числе: мои четыре года на заводе здесь оказались не в счет, у стройки своя специфика.

Нужны спецы. Один из них был в отряде, Толя, студент первого курса МИСИ. Соответственно своему рангу «козерога» он понимал и в стройке. А надо было нашей РПТ к концу сезона сдать два сборных восьмиквартирника. Второй спец – местный прораб Григорьевич.

Он отвел меня на хоздвор, где, по идее, должны были лежать «прирезанные, в полиэтилен упакованные» те самые дома-сборники. Застали мы хаотическую груду, высотой под три метра «дров». Язык не поворачивался назвать это деталями дома. Григорьевич, вручив мне проект, ничуть не смутился: «Это просто. Смотришь спецификацию, там номера деталей. Я тебе помечу, что идет на нижнюю обвязку». И ушел: дела.

Дела эти, как я потом понял, были неотложные и регулярные: посещение сепараторной, где сбивали сливки. По-хозяйски зачерпнув из оцинкованной емкости литровую кружку, Григорьевич запивал ею стакан разведенного спирта. «Зато весь день сыт», - поучал меня прораб. Видно в тот день, когда мы впервые посетили хоздвор, сливки были не очень жирными или спирт «не в плепорцию» разведен. Потому как, отбирая детали на нижнюю обвязку, Григорьевич прихватил изрядную долю тех, что шли на чердак.

Григорьевич среди местного начальства не был особым исключением. Как-то зашел я в гараж, где начальник совхозной автоколонны внушал шоферам перед рейсом: «Пей стакан, другой пей, но куда ж ты третий льешь?!»

Как бы там ни было, но первый наш дом понемногу рос. По местным меркам, даже очень резво. К концу третьей недели наша бригада уже резвилась на перекрытии второго этажа. Настроение чудесное. Солнышко, ветерок обдувает. Подъехал на мухортой лошадке, сам на нее очень похожий, пожилой казах. Поцокал языком: «Ветер дуй – дом падай, однако!» Ответ со стропил был такой, что его лошадка с места взяла в карьер.

А ведь накликал старый! Как-то в воскресенье (слава Богу, на стройке - никого) рванул, как с цепи сорвался, местный сирокко. Такое тут случается, и дом, точнее остов его, оказался на земле.

Собравшись около обломков, мы решили плюнуть на них и взялись за второй дом. Но уже по уму: все углы расшивали для устойчивости досками под углом в 45 градусов, укрепляя укосинами что можно и не можно. К концу целины два восьмиквартирника были сданы. Первый, рухнувший, мы таки подняли из руин, встал он в ряд другому. Надеюсь, стоит и теперь. Хотя, вряд ли: полвека прошло. Вот такое РПТ, вот такие бирюльки…

ПЕС И ЛЭП-500

Профессия журналиста богата на встречи с людьми. А мне вдруг вспомнилась собака. Зуб даю, нет больше пса с такой кличкой – Переход.

А было это на ЛЭП-500, той самой, из песни Пахмутовой и Добронравова. И куковали там семеро ребят-монтажников. Скука, работа, водка. Поэт очень точно передал настроение парней – «проводов голубыми пальцами мы, девчата, тянемся к вам». Ничего себе образ? Жуть. Хичкок отдыхает…

Так вот, Переход. Кличка по самой жизни его собачьей. На том остяцком берегу Оби, где он проживался, вдруг все бульдозерами сровняли – ЛЭП-500! Одна гарь, пеньки да вонь соляры. А с того берега, где монтажники, тянет дымком… ЕДОЙ. Вот и рванул щен по ледоставу (1600 метров Обь тут), по еще ноздреватому льду, кровяня нежное щенячье пузо, окунаясь в полыньи. Выбрался. Монтажники подобрали: «Ну, б…, дает! «Переход»…» Так и назвали.

Вряд ли его бабушка, как у Булгакова, амурничала с каким-нибудь VIP-кобелем. Но и эклектика простолюдина иногда обворожительна: вислые уши, желто-коричневый, под канадскую дубленку, окрас, стройные лапы, прямая спина и пушкинские, кисти Кипренского, баки. Глаза под прямыми ресницами виноградно-зеленые. 

Ирина ЛЫСЕНКО/июнь 2010/

Легенды, которые я знаю, уже, вроде бы, известны. Расскажу об истории, случившейся со мной лично.

Не знаю, использовался ли в других группах во время сессий такой прием взаимопомощи (в нашей он практиковался): рассказывали друг другу, по возможности близко к тексту, произведения, которые не успевали прочитать сами. Я не успела осилить «Мартина Идена». Мне очень добросовестно, страницу за страницей, передали его содержание. Ну и, конечно, по тому самому закону подлости, вытаскиваю на экзамене билет именно с этим романом. Удовлетворение, понятно, не испытала, но и сдаваться не собиралась. Елизавета Петровна слушала меня, слушала и, похоже, ответом была довольна. Вдруг остановила мой монолог и – о, кошмар! – предложила вспомнить эпизод из текста. В какие пятки прыгнуло мое сердце в это мгновение! Разоблачение неизбежно, текст-то я как следует не знаю, поймаюсь на какой-нибудь детали. Какой ужас, какой позор!

- О чем думал, что делал на пароходе Мартин Иден? – формулировала Елизавета Петровна. – В каком душевном состоянии он пребывал, что подсказало ему выход из положения?

И я немедленно выдохнула:

- Суинберн! Мартин Иден прочитал стихи этого поэта, они навели его на мысль о самоубийстве.

Боже мой, я спасена, я помню последние страницы! Суинберн возник для Мартина на пароходе – к несчастью, для меня на экзамене – как спасение. Это незнакомое имя врезалось тогда в память.

Елизавета Петровна ответом была восхищена, написала в зачетке «отлично» и подчеркнула оценку двумя чертами.

…Недавно едем с внуком-студентом нашего факультета в метро, читаем каждый свое. Вижу – у Егора «Мартин Иден». И опять всплыл в моей памяти тот экзамен и тот ужас от возможного разоблачения.

А вот следующего эпизода сама я не помню. Недавно мне о нем рассказала однокурсница, имевшая к нему отношение. Видимо, история занозой сидела в ее памяти.

Сдаем зачет по плаванию (был ведь и такой!) Науму Моисеевичу Хорошу. Всех он вызывает по алфавиту и сразу «по исполнении» объявляет – «зачет», «незачет». Плавать я умела, с заданием справилась, и, разумеется, Наум Моисеевич огласил, что зачет я сдала. Вдруг, по итогам, он резюмирует, что коли Заморина (это я) не плавала, она получает «незачет». Что было со мной! Однокурсница помнит, я от такой несправедливости прямо-таки бушевала! Но Наума Моисеевича мое возмущение не сломило. Я вынуждена была проплыть дистанцию еще раз. Оказывается, он по ошибке поставил «зачет» этой самой моей однокурснице. Для нее это стало сюрпризом (плавать она не умела) и маленьким ее секретом от меня почти на полвека.

Елена ПОПСУЕВА (ШКОНДИНА)

/ноябрь 2010/

О легендах. Легенда первая. Мы с подругой-заочницей Иной Шапкиной (к сведению Володи Мисюченко: у нее имя пишется именно так!) твердо решили поменять свой статус заочниц на такой заветный – дневной. Да и трудовой стаж уже заработали. Сокурсники пугали: к Лазаревич лучше и не ходите – строгая, принципиальная, ничего у вас не получится. Все же идем. Элеонора Анатольевна, выслушав нашу просьбу о переводе на дневное отделение, неожиданно приняла решение:

- Дам возможность проверить вас на прочность, поезжайте с дневным курсом на целину, а потом посмотрим…

Так мы оказались в целинном отряде МГУ 1964 года. Знакомство уже со второкурсниками, с новым краем, его людьми – все это заслуживает пера.

По-разному складывались отношения в бригадах, в том числе и в нашей бригаде «Березки», в совхозе - студентов с местным начальством, в отряде - между парнями и девчатами. Это была жизнь со всеми ее поворотами, сюрпризами и подарками. После работы по 12-14 часов, уже поздно вечером (разве не грех – улечься спать так рано!) ехали в степь, разжигали огромный костер и общались, общались. Пели песни бардов Юрия Визбора, Александра Городницкого, Новеллы Матвеевой. Зачастую под светом ярких южных звезд в кузове грузовика возвращались из аулов и селений, где выступали с песнями и собственными интермедиями. Пели под баян или гитару, а Гена Мартюшев вдохновлялся прямо на сцене и нагло импровизировал картинки из бытовой жизни, которые имели большой успех. Сколько было юмора, сколько оптимизма!

Были и неприятности. Как-то в воскресенье все заполонили зону видимости перед футбольным полем: в разгаре дружеский матч наших с местными. И тут голос мальчишки: «Вы тут ничего не знаете – ваш дом завалило!» Игроков как ветром сдуло: побежали на стройку. Конструкции двухэтажного дома из крепкого бруса лежали жалкой кучей, демонстрируя нашу слабость перед силой стихии. Слава Богу, было воскресенье и мы отдыхали, так что никто не пострадал.

Проблема нормального здорового питания довольно остро встала перед всем отрядом. Девушки-поварихи, студентки из Плехановки, никак не могли постичь замысловатость приготовления пшенки или гречневой каши, что особенно огорчало наших ребят постарше, уставших от армейской пищи. Тогда они нашли выход – посовещались и решили ежедневно оставлять на кухне в помощь девчатам одного парня. Этот факт явно стимулировал обеих кормилиц, утверждавших, что они учатся на отделении космического питания, к более бережному удовлетворению запросов наших желудков. Парни без стеснения преподали им несколько уроков приготовления не только пресловутых каш, но и супов, борщей и блинов. Уже позже наше меню обогатилось медом, и мы позволяли себе после отбоя ночью пить чай с этим сладким подарком не столько судьбы, сколько завораживавшего голоса Лени Бабия: после очередного концерта на ферме в Виноградовке доярки прислали ему этого меда целую флягу.

Запомнились дни практики–командировки от ЦК ВЛКСМ в Грузию и Азербайджан. Эта поездка на Кавказ чуть не развеяла легенду о сказочном крае, добром и гостеприимном народе, и преподала богатый опыт. Команда состояла из девяти человек. Все парни (кроме моего супруга Василия Шкондина и нашего близкого друга Игоря Соснина) были курсом постарше, что придавало больше серьезности и основательности нашей работе в местных СМИ. А нам приходилось тянуться к уровню старшекурсников – Валеры Макеева, Саши Забаркина (его, к сожалению, уже с нами нет). Работа над материалами в Тбилиси и Рустави, Сумгаите готовила нам много подводных камней. Получив напутствие вдумчиво и внимательно относиться к общению с местным населением, помнить об особенностях отношений грузин с армянами или азербайджанцами, мы все равно оказались полными невеждами в этих национальных вопросах. Но, конечно, поработав в редакциях, телевизионных программах, предлагая свои материалы с негативными фактами, столкнулись с непробиваемым барьером. Приходилось буквально запутывать наших «друзей», когда мы хотели доставить на Тбилисское телевидение снятый материал о местных недоработках или случаях нерадивого хозяйствования на заводах или химкомбинатах. Беспрепятственно проходили только очерки и зарисовки, авторские программы о молодых руководителях, передовиках. Просматривая публикации или телевизионные программы, находили в них совершенно непонятно откуда взятые завышенные цифры выполненных объемов продукции. А прошедшая на республиканском телевидении наша с Василием Шкондиным программа об известном в Грузии хирурге была оценена таким высоким гонораром, что нам и не снилось! А ларчик просто открывался: главный редактор телестудии оказался сыном того самого хирурга.

Труднее практики, чем эта, у нас не было никогда! Единственно, что скрасило эти нелегкие дни - кавказское гостеприимство, приправленное стремлением избежать неприятностей. Этот фактор помог нам ознакомиться с местной культурой и обычаями, природой и историческими памятниками. Кавказский характер, щедрость и готовность помочь в трудной ситуации мы оценили значительно позже, в 70-х, когда пришлось сплавляться на катамаранах по весенней, переполненной талыми водами, Куре.

                Рамазан КСИРОВ

/май 2011/

Целина, моя легенда

Сие грандиозное событие 60-х годов ХХ века произошло в казахстанском селе Наумовка, где после первого курса работал студенческий отряд Журфака, командиром которого был Юрий Косов.

Среди славных трудовых свершений наших целинников было и такое: во дворе старого, без удобств, одноэтажного сельского клуба, в котором жили студенты-строители, они же сколотили эдакую дощатую будку с дверцей, то бишь, общественный туалет.

… Выхожу я, значит, из этого только что сданного «под ключ» очень нужного людям строительного объекта. И только закрыл было за собой дверцу, как набрасывается на меня развесёлая компания сокурсников. С хохотом, свистом, шумным восторгом. От растерянности не могу сразу сообразить, что происходит. Главное, при этом все почему-то меня поздравляют. Не пойму – с чем?..

Во главе этой шумной и весёлой компании, встречавшей меня за порогом «целинного» туалета, кажется, был небезызвестный на курсе заводила Володя Мисюченко, который с серьёзным видом и вполне официальным тоном озвучил суть происходящего:

– Поздравляем вас, Рамазан Юсуфович! Вы только что совершили исторический акт! Вы первый посетили наш новый студенческий туалет. А посему отныне и вовеки он будет носить ваше имя. Он будет называться – Ксировка!..

Вот выдумщики! Это же надо! Притаившись, ребята ждали, когда кто-то из нас, обитателей сельского клуба, первым войдёт в новый туалет. И этим «первенцем» оказался  я, ничего не подозревавший о подвохе товарищей!

Теперь вот, спустя полвека, вспомнив об этом факте, подумал: сколько времени ещё послужило людям из села Наумовка то памятное заведение, названное по моей фамилии. Уникальный факт! Такого, думаю, больше никогда и нигде не было. Вот такие оригиналы - мои сокурсники!

*  *  *

… До чего же вкусны бутерброды с паштетом, которые мы уминаем во время перекуров каждый день здесь на казахстанской целине, где строим жильё!

Кто-то унюхал (наверное, это неугомонный и вездесущий Володя Мисюченко): в местном магазине продают рыбный паштет в плоских круглых жестяных банках. И никакой тебе очереди. В Москве эти баночки дефицит. А тут, в глубинке, этого добра – бери не хочу!

Поедание бутербродов, можно сказать, у вечно голодных студентов вошло в привычку. Чудо – перекус за два-три часа до основного принятия пищи в рабочей столовой. В стройбригаде даже очередность установили: когда кому в сельмаг за паштетом ходить.

... Володя Мисюченко (по-моему, это был всё же он)  суёт мне в руку собранные деньги: «Сегодня  - твоя очередь!» С радостью иду в сельский магазин за  паштетом. Предстоит вкусная разминка перед обедом.

Виталий Ган учит меня бегать…

… Раннее утро. Мы с ним бежим по казахстанской степи. Виталий Ган впереди. Он ведет бег. Я – за ним.

Виталий и я – однокурсники, приехавшие на целину в составе студенческого строительного отряда. Строим дом в селе Наумовка Целиноградской области (позже Целиноград переименован в Астану, и он стал столицей Казахстана). Правда, наш деревянный дом, что строили, поначалу развалился вдруг, когда подул сильный степной ветер. Ну, а мы посмеялись (а в селе, где жили русские и казахи, могу представить, как над нами смеялись!) и снова начали собирать дом. С учетом прежних ошибок. Между  прочим, под руководством весьма уважаемого  сокурсника и бригадира («бугра») Валерия Каткова. По-моему, он никогда не расставался с, как он сам называл, «прожектом», то есть проектом дома, начерченным на большущей, уже потрепанной бумаге. Помню, с какой осторожностью Валерий разворачивал и сворачивал «прожект», дабы он не рассыпался на отдельные куски…

Но сейчас я не об этом. Я о Гане. О Виталии Гане, большом и добром человеке с застенчивой улыбкой.

В Москве, на Журфаке, мы с ним тесно не дружили. Встречались разве что на лекциях да в коридорах факультета. «Привет», «Здравствуй»», «До свиданья», «Пока» -вот, пожалуй, и весь лексикон моего общения с ним. Он, по-моему, москвич, жил, кажется, у себя дома. Я иногородний, жил в общежитии. Да и круг друзей у нас с ним был совершенно разный. Он – общался со своими, я – со своими. Опять же в разных учебных группах занимались.

Ну, а тут, на целине, в стройотряде, пути наши сошлись, и мы с ним, можно уверенно сказать, подружились. Видимо, на почве общности физкультурных увлечений: по утрам и он, и я, рано-рано, пока остальные еще спали, выходили на улицу (вернее, за околицу, в поле) делать зарядку. Начинали с бега, затем гимнастика – и домой, в наумовский клуб.

… Мы бежим по казахстанской степи. Ган впереди, я – за ним. Виталий высоченный. Ноги - длиннющие. Один его шаг – три моих. Вот и попробуй за ним угнаться! Пять минут бежим, Десять минут бежим. Пятнадцать. Двадцать… Нет, больше не могу. Останавливаюсь.

– Я тебя здесь подожду! – кричу вслед быстро удаляющемуся Гану.

– Ладно! – машет он мне рукой на бегу, полуобернувшись. – Делай пока гимнастику! Я скоро вернусь!

Делаю гимнастику. Жду Виталия. Наконец, вижу: Ган бежит обратно. Вот он поравнялся со мной, я снова пристраиваюсь к нему и бегу за ним, стараясь не отставать. Но куда там! Ган включил сумасшедшую скорость! Он уже добежал до Наумовки, а я еще плетусь где-то  за околицей, в степи…

В другой раз, перед очередной утренней зарядкой, Виталий Ган скажет мне вдруг:

– Утром, после сна, ты почему-то бежишь сразу быстро, сломя голову. Нельзя так. Сердце можешь загнать. Мышцы еще спят, да и кровь течет по телу ещё лениво… Начинать бег по утрам надо очень и очень медленно. Первые сто-двести метров бежать трусцой – расслабленно, вяло.  Прибавлять скорость - постепенно… Это, старик, как в жизни. Сразу, с бухты-барахты, ничего не добиться. К примеру, ты на Журфак поступил. Что, ни с того ни с сего – сразу? Не-ет! Наверняка ты шел к Журфаку постепенно, шаг за шагом. Готовился к нему...

Тут Виталий озаряет меня своей знаменитой улыбкой – чуть застенчивой:

– Ты, конечно, понимаешь: то, что я сказал, - это не истина в последней инстанции. Тем не менее... Ладно, будь здоров!

Консерваторский аккорд

На первом курсе, чтобы как-то поднять свой культурный уровень, я решил побывать во всех столичных театрах и концертных залах.

Дошла очередь и до Консерватории. Не вспомню, кто из музыкантов там выступал и что исполнялось в тот вечер. Да это и не важно.  Я хочу сказать о другом.

...Антракт. Выхожу в фойе. Прохаживаюсь. И вдруг чуть ли не лицом к лицу, сталкиваюсь … С кем бы думали? С Володей Мисюченко! Стоит он передо мной слегка растерянный. Вскинутые вверх от удивления брови. Вопрошающий взгляд. Не ожидал, наверное, меня в таком культурном заведении увидеть. После некоторой паузы говорит ( за точность фразы не ручаюсь, но что-то наподобие этого):

– Слушай, откуда ты взялся? И что ты тут делаешь?

В памяти остались ещё мгновения полувековой давности, главным действующим лицом которых был всё тот же  однокурсник – Володя Мисюченко.

Было это на целине, в том же селе Наумовка, где наш отряд строил жилые и производственные помещения. Однажды получаю из дома телеграмму – мать заболела. Поехал её проведать на Северный Кавказ, в Карачаево-Черкесию.

Спустя неделю вернулся в стройотряд.

Странно, конечно: ничего не помню о первых минутах встречи с ребятами после возвращения в Наумовку. Наверняка они меня спрашивали, как мать, как дома, как доехал... Я возвращался в Казахстан через Москву. В памяти остался разговор с Володей Мисюченко. Он спрашивал, как столица, что в афишах пишут, какие  концерты идут?.. 

За пять лет учёбы на Журфаке, мы с Владимиром, конечно же, виделись великое множество раз. Но запали в душу больше всего почему-то эти две  мимолётные встречи: в Консерватории и на целине.

*  *  *

...После возвращения в Москву с целины несколько сокурсников, в числе которых были Лёня Бабий и я (остальных не запомнил почему-то), Женя Грачёв пригласил к себе домой. Он москвич. Родители его встречают нас радушно, тепло. Приглашают за обеденный стол, который уже накрыт. Пьём, едим – празднуем возвращение. Настроение хорошее. Женя берёт гитару, и все мы поём задорные студенческие песни...  Я даже заслужил похвалы. Кто-то, кажется, Бабий сказал про меня: «Душевно поёт Рамазан!»

Легенда моя – спорт

Речь здесь  пойдёт о Валере Минашкине.

Где-то в сентябре 1963 года, в первый месяц  учебы на первом курсе, Наум Моисеевич Хорош, преподаватель физкультуры, решил проверить, насколько мы, вчерашние абитуриенты, выносливы. И организовал на Воробьёвых горах кросс.

Сначала дистанцию в полтора километра пробежали девушки. Потом Хорош дал старт ребятам. На пять километров.

Трасса была не простая. Для кросса Хорош выбрал весьма неровную местность. Лесная тропинка, петляя между деревьями, то взбиралась куда-то вверх, то ныряла вниз. Тем не менее, лично мне бежалось легко. Наверное, сказывалась солдатская закалка. Возможно, мне давал силы и фантастический заряд души, который я получил в те мгновения, когда узнал о том, что зачислен на  факультет.

… Последний отрезок дистанции – длинный, метров 50-70, подъём на высокий холм. Там, на вершине, на небольшой площадке — финиш. Здесь нас, бегунов, поджидал с секундомером Наум Моисеевич.

К подножию этого финишного холма я прибежал вторым, обогнав на трассе многих сокурсников. Впереди меня оказался только один – Валерий Минашкин. Я увидел его, когда он уже одолевал подъём. Валера тяжело передвигал ноги. Устал... Я же, как на крыльях, взлетел на холм, вихрем проскочив мимо Минашкина и первым пересёк линию финиша. Пришедший вторым Валера, отдышавшись, подошёл и оценивающим взглядом осмотрел мою далеко не атлетическую фигуру. И молвил не без удивления:

– Надо же: ноги  худенькие, но сильные! Ты бежал вверх, словно заяц в гору1...

Врезались в память ещё несколько мгновений почти пятидесятилетней давности, связанных с Минашкиным. Вижу, как сейчас: Валера стоит за забором Психодрома на тротуаре. Стоит посреди снующих туда-сюда пешеходов. Такое впечатление – будто  Минашкин выше всех. И он нависает над людским потоком, словно корабельная мачта над волнами. Наверное, потому что Минашкин встал на мысочки и на вытянутых  вверх руках держал фотоаппарат, объектив которого был направлен в сторону станции метро «Проспект Маркса» (ныне «Охотный ряд»).

Наверное, получился интересный снимок. Минашкин здорово фотографировал. Жаль, в своё время не попросил показать тот снимок. Всегда кажется, что ещё будет время... Да вот Валеры самого нет... Светлый был человек. Развесёлый. Даже разудалый. С открытым молодецким смехом... Царствие ему небесное.

*  *  *

...Подходит ко мне Хорош, физрук наш. Просит:

– Выручай, пожалуйста! Надо «тройку» пробежать на первенстве университета.

Ну, как Науму Моисеевичу откажешь?! Милейший человек с детской улыбкой!

Кроме меня ещё один с нашего курса согласился пробежать трёхкилометровый кросс. Это Стас Матвеев. Хороший лыжник, кстати.

...Старт дали возле стен высотки на Ленгорах, на той стороне, где университетский стадион. Все рванули с места, включив сразу большие скорости. В том числе и Стас. Я не стал спешить, попридержал свою прыть на потóм. Все-таки три километра не тридцать метров и даже не триста!

Как учил меня на целине Виталий Ган, начал бег спокойно, словно нехотя. Где-то с километр «плёлся» в хвосте бегущих. Примерно с середины дистанции чуточку прибавил. Обогнал одного, другого, третьего... Поравнялся со Стасом Матвеевым. Вижу: дышит тяжело. Несколько сот метров я «вёл» его за собой, прикрывая спиной от порывов встречного ветра. Потом, выскочив из-за спины, он решил бежать впереди меня, чтобы я немного передохнул. Наверное, в знак благодарности. За то, что дал ему отдышаться.

Так он «тащил» меня за собой долго. Где-то, наверное, за несколько сот метров до финиша Стасик, за спиной которого я бежал, тяжело выдохнул:

– Не могу больше ! Давай сам!

Тут-то я с его благословения и рванул. Благодаря Стасу я сохранил ещё силы, которые помогли обогнать всех участников кросса (их было человек тридцать). Кроме одного. Я максимально приблизился к лидеру бега и наверняка догнал бы его. Но не успел.  Соперник первым пересёк линию финиша первым, я – вторым...

С той поры у меня остались самые тёплые чувства к Станиславу Матвееву, который в тот раз, во время общеуниверситетского кросса «тащил» меня за собой почти добрую половину дистанции, отдав мне тем самым лавры почётного призового места...

*  *  *

...Очередные соревнования по кроссу на Ленгорах. Бегу, значит. И вижу – Юра Кирпичников. Стоит на обочине. Смотрит на меня молча. Я тоже молча пробегаю мимо него. Думаю: откуда он тут взялся, как оказался на трассе, зачем он здесь? Просто так любопытствует? Или Хорош его поставил для ориентировки? Чтобы бегуны с трассы не сбились?

*  *  *

… Вот-вот нам, команде первого курса, выходить на спортплощадку, чтобы сразиться с соперниками на первенство Журфака по баскетболу. Наш капитан Гена Угольников даёт последние наставления игрокам. То есть коротко доводит до нас тактическую установку на матч – как защищать своё кольцо и как нужно атаковать чужое...

*  *  *

… Женя Грачёв, самбист,  показывает мне приём – как бросить противника через плечо с захватом его руки...

*  *  *

…Один из зимних декабрьских вечеров 1963 года. Я на университетском катке, что возле высотного здания на Ленгорах. Взял напрокат коньки. Надел. Катаюсь. Откуда ни возьмись – Иван Николайчук. Спрашивает:

– Давно катаешься?

– Минут пять.

– Нет. Я имею в виду – сколько лет на коньках?

– Нисколько, - говорю. - Первый раз на коньки встал.

 Тогда Ваня изрёк запомнившуюся мне  фразу:

– Да... Талантливый человек — талантлив во всём.

Стоп! Это не то, что вы подумали! Ваня имел в виду, конечно же, не творческую сторону моей студенческой жизни: как журналист я ещё никак к тому моменту не проявился. Мы только на первом курсе учились... Я-то правильно понял Николайчука: он имел в виду то, что я разносторонний спортсмен. Бокс, лёгкая атлетика, баскетбол, футбол, волейбол, борьба – мои любимые виды спорта. В разные годы по мере возможности занимался ими.

*  *  *

Мы с Васей Шкондиным в одно время ходили на тренировки в секцию бокса при МГУ, что в цоколе высотного здания на Ленгорах. Однажды, во время соревнований (кажется, это было первенство университета), я секундировал Васе. То есть в перерывах между раундами я должен был подать ему табуретку, чтобы он сел и отдохнул в углу ринга (перерыв длится одну минуту). Дать ему охладиться и подышать, размахивая полотенцем перед его лицом. Заодно оценить поведение соперника, подсказать, что надо делать на ринге во время боя. Ведь со стороны бой виднее...

Между прочим, Вася сам меня выбрал в секунданты. Видимо, доверял моему многолетнему боксёрскому опыту: я и в школе занимался боксом, и в армии...

Попался Васе, надо заметить, крепкий паренёк. Кажется, с мехмата. Ниже ростом, плотный, агрессивный. Обыкновенный уличный драчун. На ринге в первом раунде он доставил немало хлопот моему подопечному. За три минуты, что длится раунд, Шкондин получил от соперника немало тяжёлых ударов. Но Вася, слава Богу, выстоял и дыхание сохранил. Значит, выносливость хорошая. В перерыве после первого раунда я сажаю Васю в своём углу на табуретку. Брызгаю в лицо водой и, размахивая перед ним полотенцем, начинаю подсказывать:

– Слушай внимательно. Он лезет напролом, без подготовки. Останавливай его. Ты выше его, руки твои длиннее.  Используй своё преимущество: выставь левую руку вперёд, держи перед самым его носом. И как только он начнёт кидаться на тебя – ты его тычком левой в лицо. И добавляй правой! И работай ногами: двигайся. Он атакует – уходи вправо, влево, назад... Маневрируй.

Вася оказался хорошим «учеником». Во втором раунде он пунктуально выполнял все мои советы. И полностью нейтрализовал своего агрессивного противника.

Если первый раунд остался за драчуном, то второй раунд безоговорочно выиграл Вася Шкондин.

И вот последние мои наставления секунданта перед третьей решающей трёхминуткой:

– Продолжай в том же духе. Не подпускай его к себе близко. Главное, когда он нападает, не стой перед ним, как столб. Кружись вокруг него и «жаль» его резкими ударами с дальней дистанции. Левой, левой – правой! Левой, левой – правой!

Вася Шкондин провёл и третий раунд блестяще. Сделал всё так, как я его просил. Так и не смог его маленький соперник-крепыш приблизиться к нему на «убойную» близкую позицию. Вася вовремя останавливал его быстрыми встречными уколами левой и тут же сам атаковал правой, более акцентированным сильным ударом...

Не знаю, кто больше радовался, я или Шкондин, когда судья на ринге после окончания боя поднял вверх его руку. В знак победы.  Наверное, потому что я первый раз в жизни секундировал боксёру - и у меня это получилось!

*  *  *

… Выхожу после изнурительной двухчасовой тренировки из зала бокса. В мокрых от пота майке и трусах. Усталый, битый – перебитый спарринг-партнёром (ох, и досталось мне тогда от  него!)

Прохаживаюсь по коридору, чтобы привести в норму дыхание, прийти в себя, прежде чем встать под душ. Трясу на ходу попеременно то руками, то ногами: усталость с себя стряхиваю, расслабляюсь... И вдруг – о, вот так встреча! – по коридору навстречу мне сокурсницы мои вышагивают. Тамара Фролова и Людмила Белявская. Как они в мужских секциях оказались? Рядом с залами бокса находились залы борьбы, самбо, дзюдо, зал поднятия штанги, бассейн для ватерполистов...

Поравнявшись со мной, Тамара с любопытством оглядела меня с ног до головы  и произнесла: «Ух, ты!».

Другой бы на моём месте, тем более имеющий некий интерес к этой девушке, остановился бы, и пользуясь случаем, заговорил бы с ней. А я, стесняясь, молча прошёл мимо…

*  *  *

На ринге университетского зала бокса идут соревнования. Я участник. За меня пришёл  «болеть» Виктор Новиков –  мой друг и однокурсник.

Он сидит прямо на полу, возле канатов ринга. Под шум болельщиков то и дело кричит мне оттуда: «Рамазан, давай-давай!», «Рамазан, бей – не жалей!», «Рамазан, держись!»

У меня бой с сильным противником. Он с истфака. Я его знаю. Фамилия Южаков. Тренируемся вместе, не раз «доказывали» друг другу, кто из нас сильнее. Физически он  мощнее. Плечистый, мускулистый. Да и разряд у него первый, у меня –  второй. Я его ещё в армии получил, когда чемпионом корпуса стал.

И вот сошлись мы с Южаковым на ринге в финале первенства университета. Если выиграю я – значит стану перворазрядником и обладателем заветного значка с надписью «Чемпион МГУ по боксу». Потому я и старался, не хотел уступать Южакову, хоть он и сильнее меня. И не уступил. Однако победу отдали ему.

Наблюдавший за боем наш тренер Валентин Иванович сказал мне потом: «А что! Молодец!»

 А Новиков мой пожал  мне руку и говорит в утешение: «Ты, может, не победил, но не проиграл – точно!»

На следующий день в коридоре Журфака на стенде появилась «молния», от руки, наспех написанная Новиковым на клочке бумаги. О том, что на первенстве МГУ по боксу студент второго курса Р.Ксиров занял почётное призовое место.

 Гений УГОЛЬНИКОВ

/апрель 2012/

УТРЕННИЙ ПОЛЕТ

В то утро командир экипажа сказал мне, что сегодня мы полетим на совсем малой высоте и чтобы я особенно не удивлялся этому обстоятельству, поскольку нам предстоит выполнение крайне важного боевого задания. Но то, что я увидел во время полета, было совершенно необычно и неожиданно, хотя я к тому времени уже имел налет где-то часов около 200 и успел повидать много интересного. Да, было это весной 1969 года, когда я работал переводчиком английского языка в Египте и в течение года «служил» переводчиком-командиром огневых установок (КОУ), совершая несколько вылетов в месяц на советском боевом самолете. Летали, естественно, в шлемофонах, дышали через кислородные маски, у каждого - пистолет на боку.

Вылетели ровно в 5.30 утра - обычное время вылета двух самолетов-разведчиков ТУ-16Р, которые базировались на аэродроме Кайро-Вест примерно в 20 километрах к западу от Каира. Всего же на этом аэродроме базировались пять ТУ-16Р - эскадрилья, переброшенная сюда из Североморска для разведки обстановки в Средиземном море в интересах нашего Генерального штаба. Правда, иногда мы, пару раз в месяц, выполняли полеты вдоль побережья Израиля в интересах египетской армии, но в основном работали на свои нужды.

После взлета мы не стали набирать высоту, как обычно, а пошли над желтой почти безжизненной пустыней на высоте 45-50 метров. Потом мне рассказали, что этот полет выполнялся с целью проверки, смогут ли наши самолеты, если им подвесить ядерные ракеты, подойти не перехваченными к американской авианосной группировке в Средиземном море и нанести этими самыми ядерными ракетами удар по этой самой группировке.

У американцев на острове Крит на высокой горе располагался мощный радар, который засекал любую мишень почти над всей территорией Египта. Поэтому, чтобы подойти незаметно к авианосной группировке, нам необходимо было оставаться до момента пуска ракет незамеченными, чтобы радар на Крите  не мог нас засечь и сообщить о нас на авианосец, который послал бы свои истребители на наш перехват и уничтожение. Такие вот игры, в которые постоянно играют военные дяди всех стран.

...И вот мы летим на высоте 50 метров. На нашем пути к морю не было городов и селений, сплошная ровная удручающе однообразная поверхность пустыни, местами оживляемая барханами. И вдруг вижу, как из-под самолета в разные стороны буквально разлетаются, улепетывая со всех ног, верблюды, бараны, овцы и прочий скот. Вслед за ними рванули и пастухи на верблюдах и лошадях, пытаясь собрать свое стадо и не дать ему окончательно разбежаться. Это было неожиданно и довольно смешно, но я представил, каково было людям и скоту, над которыми неожиданно с диким ревом появились два огромных самолета и пронеслись с большой скоростью, чуть не задевая их крыльями.

До выхода на море мы также успешно разогнали еще пару стад баранов и верблюдов, пастухи которых наверняка еще долго поминали нас недобрым словом и призывали на нас все кары Аллаха.

Над морем мы долго летели в сторону Италии на такой же высоте, но кораблей и лодок под нами не было и полет проходил нормально. Только я иногда думал о том, что при такой высоте одно неверное движение пилота - и мы в воде и все кончено. Но все было в норме, руки наших пилотов были крепки и уверенны - им ранее не раз приходилось совершать такие полеты и опыт у них был.

Примерно за 100 километров от авианосной группировки (в нее входили сам авианосец, пара подводных лодок, два-три эсминца или фрегата и другая надводная мелочь) наша пара сделала резкий подъём на высоту 1.200 метров и имитировала пуск ракет. Через пару минут нас перехватили «Фантомы» с авианосца, но все было сделано - мы поразили цель и выполнили задание. Правда, после нанесения такого удара в реальной обстановке нам оставалось бы уповать только на везение, поскольку шансов вернуться на базу практически не оставалось бы. Пуски ракет были бы зафиксированы, перехватчики успели бы взлететь и прихлопнуть нас.

Перехватившие нас «Фантомы» (по одному на каждый наш самолет) шли, как всегда при перехватах, совсем рядом с нами, на расстоянии метров 10-15. Моя кабина была в хвосте самолета и «Фантомы» были практически рядом со мной - я даже видел звания и фамилии пилотов, которые американцы писали красивым почерком прямо на фонарях кабин своих самолетов.

Интересно, что американцы на «Фантомах» при подходе к нашему самолету всегда приветствовали нас поднятием руки. Они прекрасно знали, что в самолете русские, несмотря на то, что все мы были в кислородных масках и что опознавательными знаками на ТУ были не звезды, а арабский флаг. Кстати, наши пилоты говорили:

- Эх, нам бы звезды на крылья! Мы бы показали америкосам!

Я не представляю, что еще больше того, что они показывали, можно было бы показать американцам. Потому что иногда наши пилоты творили просто беспредел, пролетая над американским авианосцем на высоте 70 метров или рядом с ним на уровне его борта. При этом мимо нас проносились американские самолеты с уже выпущенными тросами с крюками для посадки, прекращались взлеты и посадки, моряки на борту авианосца грозили нам кулаками. А американский госдеп направлял ноты протеста правительству Египта, поскольку его самолеты (знаки-то на крыльях были арабские!) вытворяли подобное в нарушение всех международных законов, предписывающих самолетам не приближаться к военным кораблям на расстояние ближе 2000 метров при высоте 4 километра.

Правда, один раз наши «художества» около американского авианосца чуть было не закончились плачевно для нас. С тем, чтобы заставить перехватившие нас «Фантомы» проскочить мимо, наш командир стал снижаться и одновременно сбавлять скорость. Дело в том, что «Фантом» довольно тяжелый истребитель и должен поддерживать определенную довольно высокую скорость, чтобы не упасть. Но и мы ведь тяжелый самолет, хотя парусность у нас за счет крыльев несколько лучше, чем у «Фантома». Кончилось тем, что «Фантомы» действительно проскочили нас, но при этом хвост нашего самолета начал опускаться, а сам  он - резко терять высоту. Я увидел море совсем рядом, а потом услышал, как вдруг мощно взревели наши двигатели и самолет стал потихоньку выпрямляться и уходить вверх. Но до этого я с удивлением заметил, что от наших двигателей на поверхности моря возник бурун, как от глиссера, причем от газов наших турбин на море образовалась довольно глубокая воронка.

По внутренней связи командир спрашивает:

- КОУ, как ты там?

- Нормально, все в порядке.

Когда вернулись на свой аэродром, второй пилот подошел ко мне и спросил:

- Ну как, страшно было?

Я сделал вид, что не понял, и спросил, когда мне должно было быть страшно. Он усмехнулся и сказал:

- Когда стали заваливаться на хвост. Еще мгновение, и мы были бы в воде. Мы  с командиром и штурманом успели бы катапультироваться, а вот ты - нет.       

Действительно, у меня и у радиста катапульты выстреливают вниз, так что путь был один - на дно.

…Однажды, когда мы летели из Североморска на Кайро-Вест (янесколько раз летал в Союз, куда самолеты направлялись на регламентные работы), я вез вещи нашей  дочки и со мной в кабине был ее большой медвежонок. Над Средиземным морем, когда мы летели из Будапешта на Кайро-Вест, американцы по привычке и для собственной тренировки опять перехватили нас и долго шли рядом. От скуки я достал медвежонка и  показал американским пилотам в иллюминатор. Надо было видеть их реакцию! Они смеялись и аплодировали, поднимая вверх большой палец и недоуменно качая головами.

Моя должность в экипаже была переводчик-командир огневых установок, что означало, что в случае угрозы я должен был вести огонь из шести пушек нашего ТУ, которые все были заведены на меня и управлялись мною. Интересно, что пушки на ТУ  были те же, с которыми я имел дело во время срочной службы в армии, когда был механиком по авиавооружению. Кроме того, с нами провели занятия и подробно объяснили, как наводить пушки и как стрелять. Так что в случае необходимости я действительномог бы стрелять из пушек ТУ, но, к счастью, такой необходимости не возникло, иначе бы наши пушки выглядели детской лопаткой по сравнению с отбойным молотком - ракетами израильских «Миражей». Один раз, правда, нас пытались перехватить израильские «Миражи», командир дал мне команду выпустить помехи радарам (такие смешные ленты из алюминиевой фольги), но наши в Египте подняли истребители для прикрытия нас и на этом все закончилось.

Самолет ТУ-16Р - разведчик, переделанный из бомбардировщика. В бомболюке у него - шесть огромных фотоаппаратов, еще один фотоаппарат сбоку слева в фюзеляже. Но главная начинка самолета - средства радиотехнической разведки - локаторы, радио перехватывающие устройства и другие штучки. В середине самолета была кабина оператора (кабина без единого иллюминатора), который управлял всеми этими штучками, перехватывал сообщения, регистрировал радары, радиостанции и т.д. Иногда он, например, докладывал командиру экипажа о том, что против нас работает высотомер (специальный радар), что означало, что на нас наводят истребители американцы, израильтяне или англичане с базы на острове Кипр.

Пролетал я в Египте год и одну неделю. Кстати, направлять меня летать в эскадрилью вообще-то никто не имел права, поскольку я был без погон и являлся служащим Советской Армии. Но я пошел летать добровольно, захотелось острых ощущений. Налет - около 230 часов. Налет пилотов на этих самолетах в Союзе обычно максимум 90-110 часов за год - это норма. Мой большой  налет объясняется довольно     просто: некоторые переводчики постоянно «болели», всячески увиливали от полетов вплоть до того, что прятались на аэродроме в огромные емкости для противолодочных буев. Приходилось летать за других.

За год у меня было 42 боевых вылета. Норма летчика на ТУ-16Р в Союзе была 15-20 боевых вылетов в год. Каждый полет длился не менее четырех часов, иногда летали по шесть часов, но редко.

В 1970 году, как раз когда я был в отпуске в Союзе, мои командиры в Каире написали представление на награждение меня орденом Красной Звезды. Когда они принесли это представление в управление кадров главного военного советника, им сказали, что ордена мне никто не даст, потому что я не военнослужащий, и что если они хотят, чтобы мне что-то дали, то надо написать представление на медаль. Написали представление на медаль «За отвагу». В результате в 1971 году я получил медаль «За боевые заслуги».

 Мая ИГНАТЕНКО

/май 2012/

СКЕЛЕТЫ ИЗ ШКАФА

«Слабая память поколений упрочает легенды». Я вспомнила этот афоризм Ежи Леца, когда в очередной раз услышала в нашей компании рассказ о том, как студент Решетник попал под троллейбус. Дескать, Юрке хоть бы что, а вот транспортное средство изрядно пострадало. Эта байка обрастает все новыми деталями. Поэтому хочу внести ясность: слухи о непробиваемой голове нашего настоящего полковника сильно преувеличены. Юра тогда попал в больницу, и мы с Рогожанской навещали его. Помню даже, что он попросил нас принести черного хлеба и соленых килек — видать, не хотел нас вводить в расход. Травма, по всему, была не опасной, так как вскоре (я со школы люблю эту фразу) «могучий организм взял верх».

А вот вторая часть истории на самом деле курьезна. Через какое-то время растерянный Юра пришел к моему мужу в редакцию и показал письмо, в котором его извещали о необходимости возместить материальный ущерб, нанесенный троллейбусному парку. Сумма была солидной - кажется, 330 рублей. Муж позвонил директору, поговорил по душам и объяснил, что если это письмо передать в журнал «Крокодил», то над ним будет потешаться вся страна. Директор был с чувством юмора и иск отменил.

А еще, пользуясь случаем, хочу еще раз напомнить своим однокурсникам, что у нас с Решетником никогда не было романа (разве что повесть временнЫх лет). Юра добродушно улыбался, а меня возмущали понимающие улыбки и подмигивания. Даже учебная часть благосклонно кивала нам, когда мы шастали по коридорам. А шастали мы часто потому, что Юра, большой ценитель блондинок, водил меня «на смотрины»: настоящая она или крашеная. Кстати, такой же экспертизе мы подвергли и нашу Киру Прошутинскую. Кажется, мы тогда решили, что она больше рыжая (а может, виноград был кисёл), но свою роковую блондинку Юра нашел в Узбекистане. О чем и известил нас свадебной фотографией, на обороте которой назвал свою суженую «зеленоглазым счастьем».

Решетник не единожды поддерживал меня в трудные минуты и до сир регулярно, как Мороз-воевода дозором, звонит, как бы проверяя по-хозяйски: все ли в порядке, там ли оно лежит, где он положил? Кстати, его милая супруга Люда каким-то боком оказалась дальней родственницей жены моего брата, на что один из наших остряков заметил:

- Решетник все-таки стал Майкиным родственником... 

Есть в моем шкафу ещё один престранный скелет. Хотя преподаватель стенографии Гильдебрандт меньше всего походил на живые мощи: грузный, вальяжный, с золотыми запонками и огромным старинным перстнем, намекавшим, по моей фантазии, на принадлежность к масонскому ордену. Не хотелось верить, что  эта внушительная фигура из позапрошлого века дошла до наших времен только ради того, чтобы учить нас писать закорючками. Тем более, что диктофоны уже входили в практику.

Но зачет по стенографии никто не отменял и мне ее надо было досдавать. Учить практически самостоятельно. Каждую свободную минуту я хватала какую-нибудь газетную статью и начинала ее переводить в систему значков и сокращений. На занятиях я чаще всего оказывалась одна. Сдавала работу за работой, но ни разу не видела ни правки преподавателя, ни оценки, так что никак не могла понять, на верном ли я пути. 

В то время мы снимали комнату в огромной коммунальной квартире на Петровке (перед экзаменами на антресолях ночевала добрая половина  нашей группы), кстати, до нас её снимал Шукшин. В квартире обитало много прелюбопытного люда, в частности, там жила стенографистка Ленина. Обеды она брала напротив, в кулинарии ресторана «Будапешт», так что на общую кухню она выходила только вечером и только затем, чтобы попросить кого-нибудь завести будильник: у крошечной старушки не хватало для этого сил.

Я подумала, что, может быть, она училась у самого Гильдебрандта или, наоборот, ону нее, и решила обратиться за помощью. Но соседи отсоветовали:

-Не вздумай. Она законспирировалась. Может, потому и жива осталась.

Короче, наступил момент, когда преподаватель поставил мне зачет. Но при этом  обратился ко мне со странной просьбой: дать ему адрес моих родителей:

- Хочу их поблагодарить за то, что они воспитали такую дочь.

Я опешила, представив себе, как Гильдебрандт запечатывает конверт своим масонским перстнем, а мой папа, с его тремя классами церковно-приходской школы, рассматривает листок с кабалистическими значками. От растерянности адрес я застенографировала и, вероятно, наделала кучу ошибок. И, конечно же, преподаватель очень сильно во  мне разочаровался, так что колхоз «3-й решающий» так и не узнал «яка розумна дочка у нашого головы»...

ГригорийГОРДУСЕНКО

/май 2012/

…Я был на третьем курсе, когда родился сын. Перспектива продолжения моей учёбы на Журфаке сильно затуманилась. Жена с ребёнком живёт на Полтавщине у моей мамы, а я – далеко от семьи. Проблема со многими вопросами. Так вот растянувшаяся на полгода борьба за соединение семьи и за продолжение учёбы на очном отделении и стала для меня легендарной историей.

Сначала договорился с родственниками (троюродными дядей и тётей) в ближнем Подмосковье, что на время моей учёбы они дадут «добро» на прописку жены с ребёнком в их стареньком доме в деревне Челобитьево Мытищинского района, который использовали только летом – как «дачу». Заручились и согласием местного сельсовета,  что пропишут, если будет письменное разрешение областного паспортного стола…

Пошёл в деканат, объяснил ситуацию, попросил подать в областной паспортный стол соответствующее ходатайство. Прошение подписала Элеонора Анатольевна Лазаревич как замдекана. Верящий в успех этого «предприятия», я на другой день с утра пораньше помчался в паспортный стол. Мне до сих пор мерещится эта картина: тысячи людей со всей области, лимитчики и прочие жаждущие временной прописки заполонили всё вокруг – дворы, газоны, детские площадки. Плач, давка у входа, ругань… Кошмар! И списки, списки – эти святцы от бюрократии. Номера очередности продублированы на  ладонях, на запястьях. Каменный век!.. Где-то к концу рабочего дня у меня стали подкашиваться ноги от длительного стояния, от невозможности перекусить: наглые «командиры» списков устраивали частые переклички, не откликнулся – вычеркнули. И хотя вот они свидетели: тот, за кем стоял, и тот, кто за мной стоял, – никакого снисхождения, ищи конец очереди и записывайся «на новенького»… Чего таить, обманом проник-таки в кабинет начальника паспортного стола. Но вышел из кабинета ни с чем. Приговор начальника был суров: не положено, прописываем только лимитчиков, да тех, кто вернулся в родные стены из армии, из мест не столь отдалённых, после развода и т.п. Пытался разжалобить его, что рушится семья, что для её сохранения я вынужден буду бросить учёбу, уйти с третьего курса… Начальник, по всей видимости отставник, стоял на своём, как скала: не положено!..

Настроение моё было печальнее печального. Но выход подсказал не кто иной, как тот же Эдуард Елизарович Иванов, преподаватель немецкого, добрейшей души человек. «А ты, – говорит, – обратись к начальнику военной кафедры Левицкому, ты же учишься на ней, учишься хорошо…». Я так и сделал. Подполковник подписал точно такое же ходатайство на имя начальника паспортного стола, какое подписывала Элеонора Анатольевна. Потом снял трубку, набрал номер и, дождавшись, когда соединят, с кем надо, как хорошо знакомому проговорил: «Завтра к девяти к тебе на приём подойдет наш студент Гордусенко. Запиши фамилию, пусть кто-нибудь из твоих сотрудников вызовет его из очереди. Ему надо учиться, а не в очередях стоять. Вопрос у него серьёзный, но решаемый. Ходатайство подписал я, не откладывай сразу в сторону, рассмотри внимательно».    

– А, это вы опять. Настырный. Вам повезло, что вышли на Левицкого, – начальник паспортного стола взял ручку, размашисто подписал  так  нужную мне  бумагу, вернул  и, смягчив голос, пожелал:  –  Учись хорошо.   

Жить в полуразрушенном доме с дымящейся печкой, на каждую зиму покупать машину угля и машину буреломных брёвен, которые надо было пилить поперечной пилой, потом колоть на чурки, таскать вёдрами  воду из колодца, вставать рано, чтобы из деревни Челобитьево отвезти (с пересадками) сынишку в Красную Сосну – в ясли, потом спешить жене – на работу в 20-ю больницу, мне – на факультет… Трудная была жизнь, но и… счастливая: мы были вместе, я продолжал учиться, окончил факультет, стал работать по любимейшей специальности. Это был легендарный этап в моей студенческой жизни, да ещё и связанный с легендарными (в моей судьбе) личностями – Эдуардом Елизаровичем Ивановым и подполковником Левицким.

 

 

 

 

7. Ты оглянулся на 50 лет назад… Не появилось ощущения, что до слез не хочется ставить точку?..

 Юрий ГАВРИЛОВ /Из книги «Тот самый «Моряк». По следам Паустовского в Одессе», 2008 г./

Помню, в юности были в моде тетрадки-опросники, где предлагалось ответить, какой у вас любимый цветок, поэт, актер, фильм или песня. На вопрос: «Ваша мечта?» - я тогда ответил: «Обойти земной шар и дожить до 2000 года».

Сейчас мне кажется, я жил интересной жизнью. Я работал журналистом, перепробовал почти все близкие творческие профессии: издавал книги, писал сценарии, снимал кино, работал на телевидении и т.д. Я никогда не робел перед чистым листом бумаги. Мне казалось, воображение мое не знает пределов, и я всегда найду что-то новое, свое. И никто не посмел бы сказать, что я исписался…

Где бы я ни работал и как бы хорошо при этом себя ни чувствовал, всегда оставлял за собой право сказать «нет»... и право повернуться спиной и уйти, если был принципиально с чем-то не согласен. Я трижды уходил из комсомола, но возвращался, когда чувствовал, что могу быть полезен для каких-то добрых дел. Вступить в партию меня агитировали еще в армии, потому – в университете, но я честно отвечал, что еще не готов. А про себя был уверен, что мои ровесники вступают в КПСС только ради карьеры. Я стал членом партии в 33 года, когда понял, что иначе мне не откроют визу и я не смогу уйти в рейс.

Понятие чести никогда не было для меня пустым звуком. И когда начали дерибанить великий Советский Союз и улюлюкать вслед распущенной Компартии, я понял, что быть журналистом среди этой вакханалии не могу. И отказался от своей профессии… И вернулся только тогда, когда мне показалось, что действительно наступило время демократии и свободы печати. Несколько последних лет с новым вдохновением работал в газете «Одесские известия».

… Я побывал в разных концах земного шара и даже дожил до третьего тысячелетия. Отчего же тогда, как говорила писательница Эльза Триоле, наша одесситка, под глазами остались следы из увядающих сожалений? И тут хочется повторить слова Константина Георгиевича [Паустовского] о том, что я жил не так, и далеко не все сделал, на что был способен или что от меня ожидали.

 Алла ДАВЫДОВА/Из статьи «Нам не дано предугадать», «Журналист», 4 мая 1988 г./

Нам остается один путь – путь подвижничества и коммунистического бескорыстия. В этом я вижу главный смысл существования своего и своих сокурсников. Мы с вами – гуманитарии, а это означает, что человек и его совершенствование – конечная цель нашей работы. Оставаться нравственным человеком, работать для человека, воспитывать его – это и есть наш вклад в Революцию.

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется,

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать…

Я верю, что наше слово отзовется .

Юрий КИРПИЧНИКОВ

/Из интервью стенной газете «Советский журналист» перед отъездом в Народную Республику Конго, 4 сентября 1970 г./

В.: Каково Ваше отношение к оставляемой Вами российской березке и ко всему просто «Российскому» и с каким чувством Вы встретитесь с московской «Березкой» по возвращении?

О.: Самое приятное, но, к сожалению, крайне мимолетное. Вкушая вкусих…но не умираю.

В.: Какого рожна… простите, следует читать: Каковы Ваши планы (личные, творческие, деловые и т.д.) на те годы (месяцы, недели, дни, 24 часа), которые Вы намереваетесь пробыть в Конго?

О.: Перевоспитать жену, это главное.

Второе – сын.

Третье – диссертация.

В.: Каково Ваше отношение к максимально подчеркнутым мини-юбкам?

О.: К сожалению, они все же юбки. Я за макси ноги безо всякого прикрытия.

В.: Вы любите детей?

О.: И животных.

В.: Не отразилась ли дуалистическая ситуация «дипломат, но еще не дипломант» на Вашем целостном марксистском мировоззрении?

О.: Отразилась.

В.: Как Вы расцениваете развитие международной обстановки во всех горячих, полукопченых и свежемороженых точках планеты после того, как на дипломатическую стезю вступили Вы?

О.: К сожалению, обстановка – не замороженная курица, которую можно вынуть из холодильника (если у тебя есть на нее средства).

В.: Ваше отношение к 10 заповедям, библии вообще и факультету журналистики в частности?

О.: Хорошее. Как к ребенку, который всегда мил, даже если имеет недостатки. Вообще вопрос серьезный. Во всяком случае, я очень привязан и к 10, и к одному.

В.: Если бы Вам пришлось обратиться к друзьям с очень кратким последним словом, что бы Вы сказали?

О.: Будьте счастливы. Люблю. Помню. 

/Из письма однокурсникам, написанного в начале 1970-х из Конго/

«Все чаще сквозь паутину ежедневных делишек и заросли бугенвиля проглядывают ваши такие дорогие физии. В силу каких-то таинственных причин я все чаще думаю о вас всех, все чаще чувствую острейшую духовную потребность в наших контактах… Представляете, что значит после дневной суеты и хаоса впечатлений очутиться в маленькой одноэтажной гостинице, сидеть в полутемной холодной комнате и слушать хлюпающие взрыды дождя. За окном мокрые пальмы и эвкалипты, красная латеритовая грязь и дикая доисторическая тишина.

… В часы передышки, в промежутках между записями впечатлений, я беру блокнот и стараюсь  переключиться на интимный тон письма к старому другу. Вот и сейчас наступил нулевой момент, когда чем-то расстроенный, чем-то тронутый, чем-то мимолетным, но на что сработало твое внутреннее «стоп», хочется отключиться, а вернее, просто уходишь от суеты и суть жизни видишь гораздо в большем, чем работа, - дружбе, любви, музыке, стихах…»

/1991 г./

                                 Я перешел рубеж и ныне за чертой,

Что всех страшит, но стала мне желанна.

Я так искромсан лживой суетой,

Что не залижешь в доме-норке раны.

Я предал вас, оставив в мире том,

Где каждый миг стрелы жди ядовитой,

И завершился бой добра со злом,

И занавес. И мглою все покрыто.

О, не корите - я вперед ушел

В извечный путь, что перед всеми нами.

Ни боли, ни тревоги. Хорошо

Вернуться к вам травой, листвой, ручьями.

И, отозвавшись на призыв светил,

Перед Всевышним я склонюсь в поклонах,

Чтоб встретить вас и всех, кто нас любил, -

За все вперед заплачено Харону. 

 

/Из отклика А. Айзенберга от 23 марта 2009 г.: «Да,  много уходит поэтов, так и оставшихся  безвестными... Выходит, он давно готовился к уходу. Болел, наверное, поэтому и общества избегал? Ну, будем верить, что душа его там успокоится»./

/Из письма Л. Гавриловой от 31 марта 2009 г.: «Сказать, что стихотворение Юры потрясло, - не выразить и десятой доли 
охвативших меня чувств. Нет слов! Я не знала, что он пишет стихи. Тем более – такие пророческие, да еще столько лет назад!»/Елена ЩЕРБАКОВА

  /апрель 2012/

 Я была первой женой Юры Кирпичникова. Наш брак длился с 1964-го по 1972-ой год и распался по его желанию, но по моей инициативе. Юра во многом был удивительным человеком, к тому же - с уникальной судьбой.

По рассказу его второй (или даже третьей) приемной матери, Кирпичниковой,  8 марта 1939 года Юру (в возрасте примерно 3 месяцев) подбросили в Барнаульский детский дом (эта дата и стала его официальным днем рождения). На ручке малыша была этикетка с одним словом: «Ким», - из чего и был сделан вывод, что он – кореец. Позднее уже взрослому Юре антропологи подтвердили, что по параметрам лица и головы он действительно кореец.

В возрасте 3-4 лет Юру усыновила 45-летняя москвичка Авдеева, которая, будучи в командировке в Барнауле, пришла в детский дом, намереваясь удочерить белокурую девочку (ее муж был на фронте, жила с почти взрослым сыном и хотела дочку). В заметке из барнаульской газеты, которую Юра бережно хранил всю жизнь, я читала, что всем детям объявили: за кем-то одним из них придет мама (вот ужас-то!), всех отмыли, принарядили и выстроили в ряд. Всех, кроме «некондиционного» Юры (маленький,  болезненный азиат), он один сидел в углу с игрушечным трактором в руках. Вошла Авдеева, и Юра сразу же повис у нее на шее с криком: «Мама! Наконец-то ты пришла за мной!». И она его, естественно, усыновила.

Авдеева любила Юру, и он ее единственную всю жизнь считал  матерью. Потом муж ее погиб на фронте, она вышла замуж за молодого лейтенанта, который начал  выживать Юру из дома. Под давлением мужа (времена были тяжелые) Авдеева уговорила одного из своих друзей усыновить Юру (это было второе «усыновление»: я видела табель Юры за 2-й класс, где отчество его значилось «Иосифович», а фамилия была еврейской). Потом он все же опять вернулся к Авдеевой, которая родила долгожданную дочку. Эта девочка и Юра всю жизнь считали друг друга братом и сестрой, позднее она назвала в честь Юры своего первенца. Она присутствовала и на похоронах Юры как его сестра, очень милая женщина.

Маленьким Юра любил  гулять в Бабушкинском парке, сочинял стихи, из которых очень понятно, каково ему жилось. Одно из его четверостиший тех времен я запомнила:

Плохо на свете быть маленьким,

Галчонка чернее, тоньше,

И наступает на валенки

Каждый, кто чуть побольше.

В парке восьмилетний Юра познакомился с16-летней Верой, удочеренной Кирпичниковыми. Она привела его в дом своей приемной матери (дочери видного историка русской литературы, члена-корреспондента Императорской Санкт-Петербургской академии наук Александра Ивановича Кирпичникова, профессора, преподававшего в Харькове, Одессе и МГУ, где он стал деканом историко-литературного факультета, который сам когда-то закончил, и помощником ректора университета). Юру обласкали, угостили печеньеми пригласили приходить еще. На следующий день Юра сам пришел к Кирпичниковым с узелком в руках и заявил, что решил жить у них. В узелке была смена белья и плюшевый мишка. Приемная мать Веры пошла с ним к Авдеевой и договорилась о новом усыновлении Юры. 

Так Юра стал Кирпичниковым.

Кирпичникова, никогда не бывшая в браке и яростная противница супружества, жила с братом и бывшей служанкой. От ее брата, дяди Саши, Юра получил свое отчество. Этот дядя Саша был авиаконструктором, учился вместе с Туполевым, но после 15 лет  сталинских лагерей был вынужден переквалифицироваться в инженера-сантехника и даже защитил на этом поприще кандидатскую диссертацию. Кирпичникова, врач-онколог, в свое время увезла брата, как безнадежного умирающего, из тюрьмы, вылечила и спасла. Они всю жизнь жили вместе.

В доме Кирпичниковых жили и мы с Юрой (его приемная мать стала мне свекровью), там же потом родился и наш сын Андрей. Но Юра до конца жизни своей первой матери, Авдеевой, навещал ее, любил и ее, и свою сестру, и даже позднее познакомил меня с отчимом.

Юра прекрасно учился в школе, писал стихи, имел много друзей и подавал большие надежды. Но после окончания школы не прошел по конкурсу в вуз. И, убегая от упреков или проявлений жалости, уехал на целину. В поезде его обокрали и избили, и в месте назначения он был подобран с тяжелейшей пневмонией, без теплой одежды и без копейки денег. Пришлось ему поехать «за длинным рублем» на Алтай, на ртутный рудник, где мы и познакомились. Я на этот рудник приехала 18-летней химиком-лаборанткой в командировку – проверять уровень паров ртути в цехах (во много раз превышавший норму). Юра к тому времени там проработал уже 3 года и сильно подорвал здоровье – не только парами ртути, но и стремлением подражать товарищам в умении выдерживать пары Бахуса… 

Он очаровал меня интеллигентностью и мягкостью характера, а также эрудицией, фантазией и неправдоподобными историями. Слушая его, я думала: «Врет ведь, причем врет без необходимости! Но как талантливо, как интересно!». Ничтоже сумняшеся (кореец!) заявлял, что является прямым потомком Чингисхана. Мне посвящал прекрасные стихи (я лишь много позже увидела в них вкрапления из Блока, стихов которого тогда еще не знала). Я восхищалась им и не могла по глупости предвидеть, что те отличия от других, что так нравятся при знакомстве, часто становятся тяжелыми, а подчас и невыносимыми в совместной жизни. Во всяком случае, в сравнении с другими он казался прямо-таки бриллиантом среди грязи (то же на похоронах Юры сказала мне и его третья жена, Галя).

Юра стал наезжать в гости ко мне и моим родителям в Горно-Алтайск. Моя мама (врач) устроила Юру на обследование в областную больницу. Вскоре за ним на Алтай приехала его приемная мать, Кирпичникова, и я познакомилась со своей будущей свекровью. Юра заявил ей, что без меня он в Москву не вернется. Будущая свекровь ласково поговорила со мной по душам и внушила мне, что  у меня –своя судьба, а Юра – блестящий москвич с большим будущим, и мой долг – «отпустить» его в Москву. Взяв с меня слово выполнить это, она уехала. Но мы с Юрой, чтобы быть поближе друг к другу, провернули одно дело: с согласия моей мамы разослали ее данные во все областные отделы здравоохранения вокруг Москвы в поисках вакансии врача-окулиста.

Моя мама купила Юре зимнюю одежду и обувь, и мы отправили его в Москву. Там Юра позанимался с репетиторами и в 1963 году поступил на факультет журналистики. А я поступила на заочное отделение Калининградского института рыбного хозяйства (с детства мечтала о подводных исследованиях), где проучилась год. Моя мама получила приглашение на работу в Конаково (в сотне километров от Москвы) с предоставлением квартиры и уехала туда с моими братьями. Через некоторое время и я оказалась в столице: Юра потребовал, чтобы я бросила свой институт и поступила на биофак МГУ, что я и сделала. С первого курса, примерно через пару месяцев после моего поступления, свекровь, опасаясь за мою нравственность, велела мне переселиться из общежития в ее дом – к нашему с  Юрой удовольствию.

Когда же начали мы разговоры о свадьбе, свекровь и ее брат перепугались не на шутку и отговаривали, как могли. Но мы с Юрой победили их в споре. Когда они категорически запретили нам жениться («живите, как брат с сестрой, а через 6-7 лет можете жениться, если не поумнеете»), Юра пригрозил уйти от них навсегда и жить со мной в семейном общежитии МГУ. Только тогда они согласились на нашу свадьбу. Юра постоянно был без денег, чем и объяснялся наш позор на свадьбе, когда сокурсники должны были сами платить за угощение. 

Через полгода после рождения сына, Андрея, Юра уехал в Гвинею. Дом Кирпичниковых снесли, на его месте построили 9-этажку и всем нам дали в ней квартиры. 

Потом я отдала Андрея своей маме в Конаково и приехала к Юре в Гвинею. Там я гордилась Юрой, видя, с какой любовью относятся к нему африканцы – несравненно лучше, чем к другим нашим. Юра был искренним в своем демократизме, ненависти к любого рода ксенофобии и тем более к расизму, что всегда было очень важным для меня. Мы оба изъездили всю Гвинею и нашли там множество хороших друзей. Юра написал объемистый труд по этой стране (о ее природе, истории, обычаях, сельском хозяйстве, промышленности и пр.), хотел сделать его своей дипломной работой. Но написал его в одном-единственном экземпляре, в Москве сдал "куда надо", материал засекретили и потом отказались ему выдать. Пришлось Юре брать другую тему для дипломной работы. 

У меня мало что сохранилось в памяти о периоде учебы  Юры в университете. Зато хорошо помню славословия в адрес Юры со стороны Татариновой в разговоре со мной при нашей случайной встрече в коридоре журфака. Когда друзья Юры (кажется, это были Алла и Володя Овчинниковы и Олег Шибко) меня познакомили с ней, Людмила Евдокимовна обрадовалась и стала экзальтированно внушать мне, что Юра необыкновенно умный. "Понимаете, он просто гений», - восторженно повторяла она. А я не знала, куда деваться от смущения. Еще помню рассказ Юры о том, как он отвечал у доски по древнерусской истории, будучи совершенно неподготовленным. По его словам, он помнил наизусть "Песнь о вещем Олеге" и извлек из нее необходимую информацию, что позволило ему получить «5». За достоверность всего этого не отвечаю: Юра всегда любил приукрасить действительность, за что его все и любили. Думаю, Юра наговорил у доски много, исходя из своего общего развития и большой начитанности, а главное - благодаря своей безумной фантазии, которая действительно сродни гениальности.

Свой факультет Юра очень любил и с большим уважением рассказывал о преподавателях. Думаю, что студенческие годы были лучшими годами жизни для него. Особенно счастлив был Юра в друзьях. Его наиболее близкие друзья-однокурсники - Олег Шибко, Ира Нечаева, Володя Мисюченко, Аркадий Булычев, Тамара Кудричева, Володя и Алла Овчинниковы -  были настолько интересными, умными и хорошими людьми, что затмили для меня моих однокурсников-биологов, и я их искренне любила и только с ними общалась. Тем тяжелее для меня было потерять их, когда перед защитой дипломов мы с Юрой расстались. Была еще поездка в Республику Конго, но еще до нее наши отношения стали ухудшаться. Из-за этого я пробыла с ним в Конго лишь 3 месяца и уехала домой. После возвращения Юры в Москву я  поняла, как мало мы с сыном значим для него, и сама развелась с ним. 

Я всю жизнь жалела о нашем разводе. Юра стал для меня неким эталоном, по сравнению с которым все другие мужчины казались чуть ли не дебилами. В Юре многое было не только неповторимым, но очень близким для меня. Правда, впоследствии я  вышла замуж за очень хорошего человека и считаю свою жизнь в общем сложившейся вполне удачно.

В молодости я, как и некоторые из знавших Юру делают ныне, часто упрекала его в беспринципности и всеядности, и особенно яростно клеймила его после развода. Но это, как я думаю теперь, только поверхностный взгляд на вещи. К сожалению, поздно поняла. Как может научиться принципиальности ребенок, которого с раннего детства, как щенка, передавали из рук в руки? Моя свекровь мне рассказывала, как еще в 8 лет Юра, пойманный ею на лжи, заявил: «Все люди врут». И он был прав. Врали власти, что у нас счастливое детство. Врали усыновители и жены, что любят его. Только, в отличие от других людей, Юра соврет, а потом сам свято поверит в свою ложь, как дитя.

Я бы не назвала его каким-то особым карьеристом. К успеху стремятся все. Но я не думаю, чтобы он при этом толкался локтями: он был мягким человеком и никогда не был хищником.

Деньги его «притягивали» не больше, чем других. После его первой поездки в Африку он дарил знакомым девушкам магнитофоны и костюмы и в скором времени профукал все заработанное. Можно догадаться, как на это реагировала я.

Да, Юра хотел, чтобы его любили по возможности ВСЕ. Все живое хочет, чтобы его любили. А много ему в жизни досталось ее, любви? А кто первыми бросал в него камень? Мы, близкие люди. Приемные родители, жены. 

Я года два назад нашла в интернете статью про эннеаграмму, деление людей на психологические группы. Так вот, Юре подходит тип «Миротворец». Это кот Леопольд с его лозунгом: «Ребята, давайте жить дружно». Поэтому он всегда старался быть адекватным собеседнику: с демократом он был демократом, с коммунистом - коммунистом, перед ловеласом неубедительно изображал чуть ли не гусара, хотя был очень застенчив. 

У Юры эта черта,  детское стремление нравиться собеседнику, сохранились до конца жизни. Уже расставшись, мы часто подолгу разговаривали по телефону, и Юра, рассказывая мне о какой-нибудь понравившейся ему женщине, галантно врал: "Она характером очень похожа на тебя!" - что впоследствии оказывалось совершенной неправдой.

В последние годы мы особенно часто перезванивались. Мой муж передавал мне трубку, добродушно сообщая: "Тебе любовник звонит". 

Однажды Юра приехал к моему дому (когда-то нашему общему дому) и попросил меня  выйти, чтобы повидаться и поговорить. Но мне стало страшно показаться ему 64-летней старухой, в чем я ему и призналась: "Хочу, чтобы ты меня помнил молодой". И так мы довольно долго пререкались по мобильнику: я на балконе 9 этажа, он - внизу на газоне. Тут я осознала юмор ситуации: "А тебе не кажется, что запахло Севильей: я на балконе, ты под балконом и говорим о вечной любви". Посмеялись, но я всеже не вышла и не пригласила его к себе. Может, зря.

Примерно за месяц до своего ухода Юра по телефону попросил у меня прощения "за все плохое". Я ответила тем же и поблагодарила его за все хорошее - особенно за сына, такого же доброго и талантливого, как он. 

8 марта 2009 года я послала Юре SMS-кой очень ласковое поздравление с днем рождения. А на следующий день, 9 марта, Юры не стало. Из-за неработавшего лифта Юра поднялся пешком на 4-й этаж и умер в одиночестве на пороге квартиры Гали, бывшей его последней любовью. Она буквально согрела одинокого Юру и скрасила его последние 4-5 лет жизни.

Просьба к сокурсникам: не забывайте Юрку и поминайте, пожалуйста, добром.

  Олег ШИБКО/ноябрь 2009/

«А жизнь остается прекрасной всегда,

Хоть старишься ты или молод…»

Ощущение, конечно, есть, но, скорей всего, жизнь поставит точку к 7 июня 2013. Вот после этого я скажу последнее: мне в жизни очень и очень повезло, что я учился на Журфаке МГУ в такой чудесной людской компании.

Альберт КОЗЛОВ/декабрь 2009/

УРОЧНЫЙ ДЕНЬ

Каждый год в урочный день прихожу я на факультетский дворик «к Ломоносову». Знаю, сюда придут мои однокурсники. Придут «по зову крови», чтобы увидеться, окунуться в свое студенческое прошедшее, «потрепаться» о только нам понятных делах из далеких уже 60-х годов и на только нам понятной «мове». Иными словами, мы перемещаемся на 50 лет назад или перемещаем те годы в нынешнее время – не это суть. Главное, нам радостно и уютно. Мы сбрасываем с плеч накопившиеся годы и дурачимся, как это делали тогда, а затем, усевшись за стол, «перемываем косточки» своим делам и поступкам прошлого, хвалимся детьми и внуками.

Мы поднимаем рюмки под рык Володи Байдашина: «Гип-гип, ура!» Голос у него такой же оглушительно громкий, как в молодости. Поет под гитару Женя Грачев наши незабытые песни. Правда, уже возраст давит на голос. Но мы этого не хотим замечать. По-прежнему считает купюры наш «застольный казначей» Саша Чуба, только складчину пересчитывает уже по нескольку раз – увы! И пьем не по целой рюмке - по половинке, а кто-то и вовсе только пригубливает…

Но глаза-то, глаза моих однокурсников! Кто посмеет сказать, что нам за 60 и за 70? А наши девочки?! Они ничуть не изменились: кокетливы, лукавы, острословны. А «господа офицеры»? Седина, лысины и бороды – не в счет. Посмотрите, как по-прежнему мастерски исполняет свой коронный трюк с полной рюмкой Гена Угольников, как «клеится» Юра Решетник к красавице–хохлушке Мае Игнатенко. Да, тот самый Решетник, который еще студентом, переходя улицу Герцена, столкнулся с троллейбусом: в троллейбусе вмятина, а Юра, усмехнувшись, пошел дальше как ни в чем не бывало. Он и сегодня способен повторить нечто подобное…

Мы, все собравшиеся, опять в своем студенчестве. И так бывает каждый год, в урочный день. Ждем его с нетерпеньем. И нам уже мало одного дня. Глубокой осенью идем на посиделки к чете Угольниковых. И опять аурой молодости окутано наше застолье, опять мы полнимся бодростью и радостью.

Но, к несчастью, редеют ряды моих однокурсников. Не придут больше на рандеву Валера Минашкин, Толя Бормотов, Толя Баранов, Элла Лилак, Петя Студеникин, Виталик Ган, Фая Ерыкалова, Миша Гришкевич… «Опустевших мест» становится все больше… И от многих, кто жил и работал за пределами Москвы, уже не услышим мы весточки и обещания «непременно приехать» в урочный день…

Мы помним о вас, ребята! Вы – часть нашей общей студенческой души.

…И снова за столом гомон, смех, песни. Да, мы есть, мы молоды душой, и память наша цепко держит все, что помогает нам жить и в XXI веке. Рановато еще ставить точку. Рановато…

Ирина ВОЛОДИНА/январь 2010/

Первое время после выхода на пенсию я по привычке с утра до ночи щелкала телевизионным пультом, перескакивая с канала на канал, боясь пропустить какое-нибудь важное сообщение, - давал о себе знать пост главного редактора службы информации ФОТО-ИТАР-ТАСС.

Помните 90-е годы? Резня в Сумгаите, кровавые события в Тбилиси, Беловежская пуща, расстрел парламента, война в Абхазии и Чечне, куда приходилось посылать своих коллег, фоторепортеров и связистов, стараясь при этом не думать все время о том, что они могут и не вернуться. И надо успеть, успеть, успеть… Тогда в нашей стране иностранных журналистов-событийщиков было чуть ли не больше, чем отечественных. А люди, от которых хоть в какой-то мере зависело, как быстро мы сможем попасть на место событий и передать фотоинформацию, мгновенно ввели таксу на все. Мы-то, советские, не сразу и врубились, почему это АП и Рейтер гораздо легче пробивают стену всяческих запретов, аккредитаций, разрешений и т.д. А все оказалось до слез просто - у них были деньги. Доходило до полного абсурда: даже в Кремлевских пулах мы, представители национального государственного информационного агентства, иногда оказывались на вторых ролях, а предпочтения отдавались иностранцам! (Не правда ли, такую ситуацию трудно даже вообразить в любой другой более-менее цивилизованной стране?). И все-таки мы не раз обходили их на повороте. Ах, как мы гордились собой! Хотя времени на это и не было, события наступали одно другому на пятки.

Муж и дочка настойчиво убеждали меня в том, что я должна уйти с работы, аргументируя свою позицию просто, но доходчиво: «Ты попадешь в психушку или тебя вынесут оттуда вперед ногами». А я себе и представить не могла, как буду жить без всего этого прекрасного журналистского ужаса?

А оказалось, ничего страшного. Накануне рождения моего замечательного внука Ваньки, я в один день приняла решение, подала заявление, «отбилась» от изумленных начальников и коллег и через недельку-другую выпорхнула из своего кабинета свободной птичкой. Огляделась вокруг - бог ты мой, сколько всего интересного, неопробованного, заманчивого! И стала жить дальше. Мне понравилось. И даже, когда через год-полтора мне позвонил самый главный тассовский начальник и предложил более спокойную и даже более денежную должность, я отказалась - жизнь на свободе так прекрасна!

Конечно, настало время, когда заглядывание в собственный паспорт оставляет какое-то не очень приятное ощущение, но зато при этом присутствие всяких-разных болячек в твоем организме не кажется таким уж противоестественным. И лекарства нынче я пью существенно чаще, чем свое любимое шампанское. И зеркала в наше время были гораздо качественнее, а эти, нынешние, какие-то недоброжелательные, злые, нехорошие. С другой стороны, что с них взять, они - холодное, равнодушное стекло. И чего в него смотреться?! Давайте лучше глядеть в глаза друг другу и видеть там наше безмерно счастливое факультетское прошлое, а заглядывая в глазки наших любимых внуков, представлять себе наше прекрасное будущее.

Как там у Козьмы Пруткова: «Где начало того конца, которым оканчивается начало?» Никто не знает. Поэтому, как говорится в Талмуде: «Не тужи о завтрашнем дне, ибо тебе неизвестно, что еще сегодня случится». И, напоследок, чтобы «заполировать» этот парад цитат: «И никогда мы не умрем, пока качаются светила над снастями!»

Ира Володина скончалась2 января 2012 года. Сохраним в памяти слова, которые вырвались в первые минуты после страшной вести…

Майя Игнатенко: Что ж это делается?! Почему же уходят –  самые молодые и красивые?!

Друзья уходят. Где найдут приют?

Зачем уходят и куда — незнамо.

Они обет молчания дают,

Чтоб над ответом бились тут мы сами...

Владимир Мисюченко: В такое трудно и не хочется верить: жизнелюбию и жизнестойкости у Иры учились многие из нас. 

Халил Абдул Азиз (Стокгольм): Очень глубоко скорблю. Передайте мои соболезнования Гене. Ира всегда была такой живой, такой живой – невероятно!

Рамазан Ксиров (Железнодорожный): Дорогой Гена! Прими мои искренние соболезнования в связи с кончиной твоей супруги и нашей сокурсницы Ирины Володиной. Все мы её уважали и любили. Память ей вечная.Крепись. Обнимаю

Любомир КОЛАРОВ (София): Primite i moi soboleznovania! Prekrasnii chelovek i horoshii tovarish bila nasha Ira Volodina! Vechna i pamiat!

Аркадий Кудря: Очень сожалею,что обстоятельства не позволили мне лично оказаться поддержку в эту трудную минуту Гене Угольникову. Пришлось ограничиться лишь электронной почтой.

ВолодяОвчинников (с. Мильково Камчатского края): Этого же не может быть! Ира?! Не вмещается… Я ее так любил! Мы  ведь с Аллой даже как бы способствовали их с Геной женитьбе… Горе, горе, увы, к какому нам надо привыкать… 

Анатолий Парпара: Какая неожиданная весть, полная чёрной трагедии: неужели больше не будет среди нас жизнерадостной, обаятельной, умной и светлой Ирины? Невероятная скорбь обняла моё сердце, узнавшее только что об этом! Сочувствую искренне Геннадию, молюсь за всех близких и друзей, переживающих это горькое горе. Жизнь Ирины была посвящена семье, близким, друзьям и болезным, и потому она останется в памяти нашей. Соболезную, мои друзья! Живите долго!

 Александр и Галина Чуба: Только что прочитали сообщение о том, что Иры больше нет с нами. Нет слов выразить наше горе (моё и Гали). Написали Гене, но, боимся, что ему сейчас не до интернета. Передали свои слова соболезнования через Иру Лысенко, позвонив ей, просим и Володю Мисюченко донести нашу скорбь Гене, Инге, близким Иры.

ЛарисаГаврилова (Одесса): В это трудно, невозможно поверить… Ира стоит живая перед глазами, жизнерадостная, милая, красивая, добродушная и великодушная наша Ира… Самые искренние соболезнования Гене, семье Ирины. Я знаю, в такие невыносимо тяжкие для родных времена никакие слова утешения не помогают, да и время не лечит – убедилась на собственном опыте, к величайшему сожалению. Скорблю и плачу вместе с ними, как, наверное, и каждый из наших однокурсников. Крепитесь, родные мои!

Элла Рогожанская (Нюрнберг): Очень горько...

Владимир Соловьев: Подобные известия – всегда УДАР… Гена, дорогой, мы все – с тобой! Помню нашу короткую неожиданную встречу там - за океаном, в Нью-Йорке. Ира её запомнила тоже!

Григорий Гордусенко (Истра): Я с великой печалью узнал о кончине Иры Володиной. Энергичная, активная, одна из организаторов (наряду с другими, конечно) всех наших встреч - невозможно представить, что ее больше нет среди нас. Крепись, Геннадий! Мои искренние соболезнования тебе и семье. А Ире земля пусть будет пухом. Мы, сокурсники, будем помнить ее, пока не пробьет и наш час. Такого светлого человека забыть нельзя.

Леонид Бабий (Архангельск): Милый, добрый Гена! Ничто не может извинить меня, мое молчание, тем не менее говорю: прости. Печальная весть об Ирочке потрясла и до сих пор не дает покоя. Это неправдоподобно! Не хочу верить! Не вяжется с ее веселым нравом, всегдашней улыбкой, звонким смехом, умением быть центром дружеской компании. Без нее не вижу нашей девчачьей бригады штукатуров на целине. И вот... Горько, невыразимо как горько. Да будет ей Царство небесное!
Время вылущивает людей из наших рядов. Чем дальше, тем быстрее полнится список ушедших. И невозможно помешать этому. Но не следует ждать своей очереди. Надо жить, Гена!

 

Гений УГОЛЬНИКОВ

    /апрель2012/

Самое главное, что факультет дал мне - это жену Ирину (она же Иржик, Ирженька, Ирча), которая так рано ушла от нас. У нас родилась замечательная дочь Инга, которой я всегда гордился и горжусь. Инга с умницей-зятем Эмилем подарили нам самого лучшего в мире внука Ваню.

Мне несказанно повезло встретить такого человека и прожить с ним почти 47 лет. Ирина была удивительной, замечательной женщиной! Она была умница! В Ирине воплотились в полной мере слова о том, что талант проявляется во многих сферах деятельности. Она делала хорошо всё, за что бы ни бралась - написать статью, отредактировать любой материал, руководить коллективом (несколько лет Ирина была главным редактором Фотохроники ИТАР-ТАСС, пока не получила микроинсульт и мы с Ингой сказали: все, хватит вкалывать! А ведь она именно вкалывала, отдавая всю себя работе). Она написала детективный роман - очень даже хороший. Даже дизайнером стала на пенсии, да еще каким! Она была прекрасной женой, матерью, бабушкой. О бабушке Ире отдельный разговор, вернее, это отдельная песня. Она не просто любила внука Ваньку, она столько в него вложила своих мыслей и понятий (наших, правильных!), что ему хватит, я надеюсь, на всю жизнь.

А как Ирина дорожила отношениями с однокурсниками! Многие помнят осенние посиделки у нас  дома - это ее придумка. Общение с однокурсниками и сохранение сложившихся отношений Ирина считала нашим общим достижением и очень ценила их.

Я так привык советоваться с Ириной и делиться мнением по любому вопросу, что и сейчас периодически возникает мысль: «Надо пойти сказать Ирче!»  А идти некуда, Ирчи нет. И никогда уже не будет. Пусто. Горько…

 

Аркадий БУЛЫЧЕВ/из разговора в январе 2010/

Там было прекрасно – я все это помню, все это во мне. Но тащить это сюда, во всю ту гнусь, что меня окружает, не хочу. Я ставлю точку. Наверное, так.

Валентина КОСОВА-ЛИТВИНЕНКО /февраль 2010/

Пока человек жив – ставить точку не следует. Жаль, конечно, что лучшие годы позади, жаль, что многих в наших рядах уже нет, жаль, что сил маловато, болезни одолевают… И все-таки, все-таки, все-таки жизнь прекрасна, и мы прожили ее достойно! И - да здравствует наш любимый факультет, наш курс и МГУ имени М.В. Ломоносова!

 Абдулла ДАГАНОВ/февраль 2010/

Пятьдесят лет, как мы стали студентами МГУ. Немалый отрезок времени. Что поделаешь?

Мчится жизнь, неумолимо мчится

То ли к морю, то ль еще куда…

Не вернется вспять. Она – не птица,

Та, что вылетела из гнезда.

И меня переменили годы,

Инеем покрыта голова,

Не стареет лишь одна природа

Да душа… Она пока жива.

Я С ВАМИ НАВЕКИ, ДРУЗЬЯ

28 января 2012 года умер народный поэт Дагестана Абдулла Газимагомедович Даганов. Абдулла перевел на аварский язык стихи и поэмы Пушкина, Лермонтова, Есенина, Маяковского, Федорова, Эмина, Межелайтиса, Турсун-Заде и других советских поэтов. И среди его переводчиков немало известных имён: Олег Дмитриев, Натан Злотников, Станислав Куняев, Юнна Мориц. Стихотворные сборники Абдуллы Даганова печатались кроме русского и аварского на грузинском, азербайджанском, польском, украинском языках.

«В своих стихах я рассказываю о быте и культуре аварского народа и неподдельной любви к своей малой родине, к её сыновьям и дочерям», – говорил сам поэт о своём творчестве.

 "Абдулла Даганов знает цену каждому умирающему на взлёте мгновению, каждому часу. Он умеет взыскательно соизмерять прожитое с оставшимся сроком, свершённое с несделанным, задуманное с невоплощённым", – так писала о поэте "Литературная Россия". 

Владимир БАЙДАШИН: Абдулла, дорогой! Очень жаль. Так и не съели мы стобой барашка, так и не выпили вместе вина. Но я до сих пор помню встречи стобой в Университете и потом в Москве, когда ты сюда приезжал.

Спасибо тебе за всё!

Царствие тебе небесное!

Гений УГОЛЬНИКОВ: Вот и Абдулла ушел - замечательный человек, поэт отБога, умевший ценить и

дружбу, и прелесть студенческих воспоминаний, и просто нормальныечеловеческие отношения.

За годы после окончания факультета он несколько раз бывал у нас дома,  первый раз с женой Фатимой, потом один. Он был приятно удивлен, увидев у дочери Инги томик Расула Гамзатова, в следующий раз привез ей несколько книг Гамзатова.

Настоящий человек он был, мир праху его!

В сегодняшней "Литературной газете" некролог и стихотворение Адбуллы, одно из последних.

Последние строчки его:

Вопросы бытия...И надо мною

Разверзлась бездна...Я ищу ответ.

И я повис меж небом и землею,-

Не Бог, не человек, а лишь поэт...

 Стихи перевел поэт Сергей Соколкин, который свое стихотворение "Шамиль

и царь" посвятил Абдулле Даганову.

Будем помнить Абдуллу...

Вероника САМЫЛКИНА: Прибалтика, Абдулла, шлет тебе привет! Мы здесь все вместе в Центральном Доме Литераторов вспоминаем тебя, рассказываем, что связывало нас с тобой. Ты с нами, ты живой.

Олег ШИБКО: На прощание с Поэтом в ресторане ЦДЛ:

«И у нашего стола

Не сидит уж Абдулла».

Светлая, долгая память.

Владимир МИСЮЧЕНКО: Черная весть, прилетев из Дагестана, обрушилась, как горная лавина. Не могу в себя прийти: звонил ему спросить, как дела идут, он мне недели три назад говорил, что хочет работать, но "немного болезнь прицепилась"... 

Страдая, дотла сгорела душа и забылась в грустной старой песне,

В памяти, как угли, вороша дни, которых не было чудесней.

Не вернуть тех дней и лет назад. Листья на ветру затрепетали.

Не о нашей ли любви они шумят? Иль о клятвах, что мы не сдержали?

Это из его стихов, как запомнилось.

Ушел горец – горы будут помнить его вечно. Ушел один из нас, друг, брат по Журфаку – ему не умереть в памяти сокурсников, пока живы мы. Ушел Поэт – поэзия его переживет в памяти аварского народа даже горы.

Мая ИГНАТЕНКО: Ровно 2 года назад, в феврале 2010 г., Абдулла написал в наш сборник светлые и грустные стихи. А закончил их словами: «Я с вами навеки, друзья!» 

Ты всегда будешь с нами, дорогой. Вечная тебе память.

Анатолий ПАРПАРА: Скорблю вместе со всеми. Абдулла, мой ровесник и кунак, был цельной и значимой личностью, крупным аварским поэтом и государственным деятелем Дагестана. Года четыре назад я по его просьбе перевёл на русский стихотворение Расула Гамзатова о нём. И на торжественном юбилее города Махачкалы, как раз в день рождения Даганова (как и Лермонтова), прочитал его. Собравшиеся почтенные люди республики и гости из разных республик Кавказа аплодировали. Абдуллу уважали. Поэт на Кавказе равен пророку.

 Склоняю свою седую голову в печали перед ещё одной утратой.

 Александр АЙЗЕНБЕРГ: Что-то зачастила в наши ряды бледная с косой...

Очень печально -тем более что рановато она пришла за Абдуллой, как и за другими...

Да, "колокол звонит".

Алла ОВЧИННИКОВА (Таганрог): Душа вздрагивает от таких вестей. Скорблю со всеми.Светлая память Абдулле! 

Любомир КОЛАРОВ (София): Vest iz Dagestana ochen pechalnaya! Moi soboleznovania rodstvenikam,blizkim i vsem kto uvajal i lyubil nashego sostudenta A.Daganava!......

Ирина ЖУРАВЛЕВА: Очень жаль. Редеют ряды.

Лариса ГАВРИЛОВА (Одесса): Черная весть из Дагестана потрясла. Господи, да зачто же нас так? Сколько горя, сколько печали неизбывной, Господи! Переживаювместе со всеми однокурсниками. Даганов был светлым и добрым человеком,настоящим Поэтом. Искренние соболезнования родным и близким.

Это стихотворение – вместо слов прощания.

Я пытаюсь сложить пазл –

Общий снимок, весь курс в лицах.

Я пытаюсь сложить пазл –

Фоном в кадре – родная Столица.

Выпускной наш студенческий бал –

«Улыбайтесь, на память фото!»

Я пытаюсь сложить пазл,

Но открыло Время охоту

На моих дорогих друзей.

Счет крупнее за разом раз...

Сколько в Вечность открытых дверей!

Я пытаюсь сложить пазл…

Григорий ГОРДУСЕНКО (Истра)  : Скорблю вместе со всеми однокурсниками по случаю кончины Абдуллы. Самые глубокие и искренние соболезнования его семье, всем однокашникам. Что-то Создатель на наш курс обиделся. Оставшиеся в живых, давайте будем бороться за жизнь до конца. Она ведь так прекрасна!
И так много каждому из нас еще хочется сделать добрых дел: в творчестве, в семьях, в дружеских отношениях...
Элла РОГОЖАНСКАЯ (Нюрнберг): Печально, но я очень мало знала Абдуллу Даганова. Мне казалось, что он намного старше меня, и - гораздо серьезнее. Только сейчас прочитала в некрологе, что старше-то он всего на четыре года. Эта разница в возрасте что-то значила в то время, когда тебе еще 19, а ему - уже 23, но не сейчас... Сейчас мы ровесники. А по годам, если даст Бог, очень скоро догоню его, поскольку "чем дольше живем мы, тем годы короче"...

Мне очень жаль, что только сейчас открыла для себя Абдуллу Даганова как человека - через его стихи. И поняла, каким стеснительным он был. Как старался учиться всему у окружающих, как ценил нас, однокурсников. А сам, обладая талантом поэта (я, например, и двух слов связать рифмой не могу), оставался в тени.

Мне очень жаль, что я так и не выполнила обещанного Абдулле в 1974-м году. Тогда он приезжал в Москву и по каким-то своим делам завернул к нам во Владимир. Я работала в молодежке. Была рада познакомить его с молодыми (и не очень) поэтами, которые тусовались у нас постоянно. Созвали всех в тот же вечер. Абдулла притащил много вина, мы нажарили свиных ребрышек - это был главный деликатес в то время. Абдулла тогда нашел в нашей редакции кунака -Гришу Латышева, тоже поэта, тоже родом с Кавказа. В общем, уехал от нас Даганов уже своим в доску человеком. А с меня взял слово, что обязательно приеду в гости на его родину, и тогда он сможет угостить меня не "Солнцедаром", а вином - настоящим даром солнца.
Не выкроила времени, не поехала. Теперь уж точно - никогда. И Абдуллы там нет, и Кавказ, увы, не тот...
В своих стихах Абдулла - нежный, целомудренный, трогательный. Я увидела его фото: Абдулле очень к лицу седина, я бы и сейчас оробела перед ним, таким (не чета мне) значительным и серьезным. А в стихах он остается - и в этом счастье поэта - всегда молодым. Я перечитывала его стихи, проглатывая ком в горле. Вот как эти строчки:

Дни исчезают…

Привык я с тоской

В горьком бессилии

Думать о них…

Юрий РЕШЕТНИК /март 2010/

Да какая там точка! После шестидесяти шести, после защиты диссертации и получения степени кандидата юридических наук, у меня началась новая жизнь. Жизнь преподавателя, который добросовестно пытается приобщить студентов к основам довольно трудной и, честно говоря, сложной науки. Хотя студенты нынче пошли особенные, в большинстве - не очень интересующиеся изучаемыми дисциплинами. А еще они в совершенстве владеют системой отключки, когда очень внимательно слушают и абсолютно ничего не слышат. Но я не теряю оптимизма и искренне радуюсь, когда двое-трое из каждого десятка студентов показывают неплохие знания.

Валерий КАТКОВ /май 2010/

ЗОЛОТОЕ ДНО

Я готов согласиться с мамашей из анекдота, которая уговаривала дочь поступить на журфак: «Дура, это ж золотое дно!» И точно, если воспоминание о миляге-псе до сих пор греет мне душу, то что говорить о встречах с людьми. Сказано, роскошь человеческого общения – вот оно, золото нашей профессии.

Журналистика – ремесло это или талант, призвание? Талант – редкость, с призванием тоже все не просто. Счастлив, кто с младых ногтей ощутил его в себе. Тогда вперед, без сомнений и колебаний: осваивай ремесло, совершенствуйся, и будет тебе благо. Но вот проза жизни: журналист – талант он или не талант – должен быть графоманом, то есть любить писать, сам процесс писания должен ему нравиться. Не зря нашего брата когда-то называли борзописцами.

Пока же до сорока процентов выпускников журфака убирают диплом в дальний ящик стола либо, увы, оказываются профнепригодными.

Отчего бы не сделать так: поступил, застолбил место, упокоил мятущиеся родительские души, и в редакцию. Повезет – в солидное издание, а там, хоть в районку. Повариться в газетно-журнальном цеху, на себе испытать, каков он на вкус журналистский хлеб. И если, слава Богу, он тебе по зубам, тогда уж на студенческую скамью, обогащать себя знаниями, которое выработало человечество.

Журналистика, конечно же, ремесло. Профессия не может держаться на одних гениях. Они открывают горизонты, но читатель каждое утро ждет – что там напишут? И мчится репортер: «Пожарцу бы, пожарцу! Строк на восемьдесят мелкого петита…»

Короче, будь моя воля, на дверях журфака написал бы: «Можешь не писать - не пиши!»

Не простое это занятие, поверьте. И уж совсем не золотое дно. Разве что для тех, кто глубоко нырять умеет. И, что еще важнее, выныривать…

/Из письма А.Кудри от 30 ноября 2010 г.: «Валера Катков … по-моему, написал замечательно, очень сочным языком, особенно о своем производственном опыте. Что касается сообщенных им деталей биографии, то для меня стало сюрпризом, что он, как и я, до поступления на журфак учился в МЭИ. Правда, я провел там полтора года, а он, как я понял, ушел с четвертого курса. Не знаю, стоит ли считать нас товарищами по несчастью. Лично я это время вспоминаю с удовольствием. И все же, как и Валерий, вовремя опомнился и понял, что это не мое.

Мне кажется, в целом "ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ" вырисовывается в весьма любопытную картину, и она может быть интересна не только нам, но и нашим детям, если кто-то из них когда-то это прочтет»./

 Ирина ЛЫСЕНКО/июнь 2010/

Ну уж, какая точка! Оба сына, Костя и Артем, тоже окончили наш факультет. Младший, Артем, прирос к нему даже сильнее, чем мы: преподает на кафедре, возглавляемой Ясеном Николаевичем. Старший, Костя, уже два десятка лет руководит крупной российской сельской газетой - прямое продолжение нашей линии. Да что сыновья! Внук Егор на днях диплом защитил, работая в «Новой газете». Девятилетняя внучка, Маруся, когда приходим с ней на выставку или в музей, бегает от экспоната к экспонату с ручкой, блокнотом и фотоаппаратом.

Так что точку ставить пока негде – места нету.

Любомир КОЛАРОВ/из сообщения по электронной почте от 31 августа 2010 г./

(В ответ на вопрос: Не вернуться ли к Четвертому мая как к Заповедному Дню Встреч?») Конечно, в начале мая это было здорово, но... Все началось с факультета! Там наши преподаватели, там ребята и девчата со старших и младших курсов, в чем дополнительное очарование воспоминаний тех лет. Вместе и с ними мы жили в общежитиях, играли в спортивных командах факультета, в худ. самодеятельности {в ДК} на Герцена, 3, болтали на Психодроме - и это тоже часть нашей студенческой жизни.

За эти годы (а их почти полвека) все мы многое сделали в своей работе. Я 25 лет проработал от репортера до зам. Генерального директора Болгарского телевидения. Свыше 100 документальных моих фильмов по международной тематике были показаны по Bol.TV. Не буду считать передач, где я был ведущим обозревателем. Вероятно, так обстоят дела и у других коллег на Радио и ТВ.

Если бы Деканат для всех выпускников поменял 7 июня на 4 мая, вот тогда... Но вряд ли пойдут на такое радикальное решение?! А почему бы не попробовать?. . Я в порядке бреда: а почему бы не попробовать вместе встретить Старый Новый год? Ведь есть гостиница при МГУ, есть залы в МГУ, как говорил Грачев, "возьмем гитару, а там видно будет"... Размечтался Коларов... А вообще, как решите - я с вами. Обнимаю!

Владимир МИСЮЧЕНКО/из письма Володе Овчинникову от 10.09.2010/

О «точке». Вопрос не простой. Требуется, как выразился Саша Айзенберг, «наизнанку вывернуться». А «выворачиваться» редко когда хочется. Чем больше думаю, тем больше хочется согласиться с Аркашей Булычевым. Или с Володей Соловьевым, который мне как-то сказал: «Не люблю «уходить» в прошлое. Тем более, когда оно мне очень дорого. Это – что-то из заветного – светлого и самого, самого…»

Да, ТАМ и ТОГДА было прекрасно, а когда ТАМ тащишь СЮДА, то начинаешь склеротически врать, становясь самому себе противным. Противным быть не хочется…

Да и врать – нехорошо. Гадко даже.

Но что оно такое: оглянувшись на полвека назад, поставить или не поставить точку? Забыть то, что было 50 лет назад, как забыли мы имена, фамилии, лица многих из тех, кто был тогда рядом и составлял вместе с нами единое – курс? Возможно. Но все же забыть – это еще не «точка».

Точка, по-моему, это попытка ОТДЕЛИТЬ (вознести, отрешить, принизить) себя нынешнего от нас тогдашних. Мол, были молоды, глупыми – теперь уж в это нам ребячество не впасть… Вот в этом смысле я точку не ставлю. Конечно же, я не тот же, что был в 62/63-ем, но я себя без «того» не представляю и от тех нас – не отделяю.

Вот я выше написал: «Журфак напрочь отучил меня принимать любые ранги, звания, степени, должности и посты за критерии «успеха». Но не написал (как и о многом другом!), как проходило это «отучение» и кто «отучал».

«Кто» было много, но первым был ты, Володь. Как выясняется, уже никто не помнит, что комсоргом на первом курсе был я (почему стал им, понять не мог тогда и не могу до сих пор). Я бы и сам в том засомневался, если бы на целине Юд Гаврилов, объясняя, почему меня не сразу стали допускать к таинству нарушения сухого закона, не сказал: «Ну, все-таки комсорг. Кто тебя знал?..» А главное, если бы ты, Володь, уже в октябре 64-го не сказал мне: «Я против того, чтобы ты и дальше был комсоргом». Перед отчетно-выборным собранием сказал. Оставаться в комсоргах я совсем не собирался, но твоя фраза - задела. Зато потом я убедился, что это (и твоя позиция, и мое изгнание из комсоргов взашей) никак не отразилось на наших отношениях, может, даже, наоборот, сделало их … как бы это выразиться?.. более мужскими, что ли.

Потом была Елизавета Петровна Кучборская. Я ее не спрашивал, почему она «всего-навсего» кандидат наук. Зато спросил (это когда наши отношения выросли до доверительности), почему она не в партии. Ответила: «Там и без меня сволочей хватает». Я тогда забрал свое заявление (если помнишь, было время, когда ребят с нашего курса принимали в партию; Фоза Ошнокова об этом здорово написала в нашем юбилейном буклете «40»). Больше того, приехав в отпуск уже из третьей загранкомандировки, услышал я от человека, которого считал своим «крестным» в профессии, тот же вопрос: «Вы почему не в партии?» - и ответил: «Там и без меня…» Сволочью я себя, правда, самонадеянно не считал, но многих поступков своих стыдился, особенно если ничего исправить было нельзя…

И были еще Александр Васильевич Калинин, Семен Моисеевич Гуревич и Евгений Павлович Прохоров, которые в разговорах (и даже беседах) со мной на «ученые» темы всегда отбивались от моего студенческого самопринижения: "Мы Академиев не кончали…» - чеканным постулатом: «Коль ты не начал – не поэт, А начал – так не начинающий». Вбили эту поэтику в принципы жизни, с какими я не расстаюсь до сих пор. И тут никакой «точки» не будет.

Я рад, что наши сборища – даже не в юбилейные годы – собирали так много народу, счастлив, что столько однокурсников так или иначе общаются. Тут многоточия случаются, но их ставит Время, такое же бесстрастное, как и полвека назад. Хотя… Ведь даже когда весь наш курс уйдет, то дух его пребудет во многих (пусть и разрозненных) – не только в детях, внуках и правнуках. Тут и не сосчитать, скольких людей на протяжении нашей активной жизни поразили, удивили, заставили задуматься те наши поступки, которые совершались ( у меня – точно) под воздействием того, что взято было от Журфака. Точек на карте не сосчитать…

Я, наверное, оптимист, хотя скорее – печальный идеалист.

И наши вечера– прощанья,

Пирушки наши – завещанья,

Чтоб тайная струя страданья

Согрела холод бытия.

Будем жить, Володь. Будем жить.

/апрель 2012/

 А еще хочу, дабы поставить точку там, где точки быть не может, воспроизвести сегодня, за неделю до 4 мая 2012-го,  написанное почти двадцать лет назад, сразу после Четвертого-83. Менять ничего не меняю, только «Психодром» теперь пишу с большой буквы.

Удивительно ласков воздух весенней Москвы. Заботлив и тих. Настолько, что даже выпущенную сигаретную затяжку легонько поддерживает рядом, чтобы смог ты в завитках дымных струй еще раз разглядеть синеватую печаль собственного вздоха. Насмотрелся? И ветерок мягко подбрасывает облачко дыма, прячет его в листве знакомого дерева, которое давно уже вздыхает вместе с тобой.

Психодром пуст. Это для тебя. Вообще-то он достаточно суетлив: кто-то кричит о сессии, кто-то на соседней лавке сосредоточенно ждет, кто-то на лавке напротив уже дождался… Целая толпа  гостей столицы обреченно внимает гиду, восторгающемуся местом, где навечно оказались разлучены Герцен и Огарев. Жизнь заполняет Психодром. А для тебя он пуст. Пока пуст.

… За широкой спиной Ломоносова чувствуешь себя спокойнее, более сегодняшним: сам оказываешься вовлечен в суетливое мероприятие, именуемое традиционным вечером встречи выпускников. Поклоны (кто это? лицо знакомо), рукопожатия (где-то виделись, но где?), милый стыд ошибок (боже, вот так встреча! – простите, обознался…)

…А под Куполом, в углу, рядом с Комаудиторией, в альма-матерном гуле стоит Кучборская. Незащищенная, как Патрокл, с которого ревнивые боги сорвали  доспехи, она с прозорливостью Гомера смотрит на окружившее ее кольцо лиц. Священные воды Леты перегородило это кольцо плотиной. Каждое лицо мнит себя  генератором энергии памяти, работающим на воде реки забвения. Электрическими разрядами: «Вы, конечно же, помните!..» Икаждый – как меч обоюдоострый. Нет сил прорвать кольцо. И, одумавшись, прячешь свой меч в ножны…

Тут же удар в спину: «Привет!»

- Здравствуйте, товарищ Котенок.

Закончились заседания на кафедрах, одна из которых временно (?) прощается с тов. Котенком. Руслан едет в ГДР директором какого-то Дома по линии ССОД. Именно предотъездная лихорадка – спешил в ГАИ получать права – не позволила ему спеть однокурсникам лебединую политическую песню.

Добрался до учебной части. Там за тремя шкафами две добровольные куаферши создавали бальную прическу Валентине Тимофеевне. Успел вставить в их бигуди пару шпилек – приветы от Аркаши [Булычева] и Олега [Шибко]. Выяснилось, что здоровье и работа в норме, а Аркаша успел прислать поздравительную открытку. Тимофевна улыбнулась. У меня в душе распустилась незабудка. Цветок склоняется в поклоне: «Передай ребятам привет…»

«Привет! Ты что здесь делаешь? Пришел?» - это Нечаева, у которой тоже закончилось кафедральное сборище. По дороге на Психодром едва успели затронуть тему, почему ее оформляли, а потом перестали оформлять в Сьерра-Леоне, столкнулись с Лукошиным. Подстриженная борода звенела серебром, а улыбка отливала вполне дружелюбным ядом. Валерка не торопясь спешил к Ломоносову, обещая «непременно быть». Но – не был. Ирка свернула в ДК, я же направился на Психодром.

Он был по-прежнему пуст. Только на момент! Торопившаяся опоздать Алла Давыдова сделала Психодром привычным, я явление Минашкина на нем – просто родным. Надо было видеть, как попирал Валерий Васильевич аллею Психодрома ногами, красу которых подчеркивали небесно-голубого цвета брюки! Торжественно шествовала самое память меднолобого курса, элегантная, как темно-синий блейзер над небесно-голубыми штанами.

Не прошло и десяти минут, как, зажав в кулаке пару красненьких, я бежал за Альбертом Козловым, который знал в ГУМе «местечко, где совсем без очереди». На бегу все же уловил, как швейцары «Националя» сделали во фрунт: по проспекту Маркса навстречу нам шел народный поэт Дагестана Абдулла Даганов. Выбравшись из каменных объятий поэта-борца (весовая категория до 90 кг), еще быстрее засеменили в ГУМ. По дороге выяснилось, что Алик пять лет как ушел из «Водного транспорта» и ныне руководит отделом в «Строительной газете». Имеет хобби: создавать научно-популярные и документальные фильмы о строительной индустрии.

В ГУМе, действительно, обошлось без очереди. Зато на Психодроме собралась толпа. Одних поэтов – трое: кроме Абдуллы, Коля Зиновьев и Толя, фамилия которого [Парпара] оказалась сложна для запоминания. Угольниковы, Рогожанка, Желвакова, представители «Советского Союза» Чуба и Игнатенко, чере-раз-генерал Петя  Студеникин и очень симпатичный парень, фамилию которого так никто и не узнал, а зовут Ваней.

Странная особенность у таких ожидательно-собирательных встреч: говорят по двое, по трое, а разговор – общий.

…Грачев, кажется, в Афганистан уехал…

…Левшуков обещал быть, только вчера с ним говорила…

…Я Майку Ганн спрашиваю: «Пойдешь Четвертого?» - а она: «Как же я пойду, если диссертацию никак не могу защитить»…

…Зорин, слышал, ручной мяч комментировал откуда-то…

…Ребят, я только что Тимура Гайдара в больницу положил, воспаление легких. Хорошо, что статью министра к 9-му подготовили, а то не смог бы…

…Угольников, ты чего это так поседел? – Поседеешь, если дочь на наш факультет поступает…

…А это, Володь, мой сын Максим. – Эл, сколько ему? – Уже десять месяцев. Хороший, правда? – Ну, наверное, весь Владимир только о нем и говорит? – Да нет, Владимир обо мне говорит: вот, мол, Рогожанская…

Пора. Не прощаемся с Психодромом, но: здравствуй, «Москва». Там нас чуть ли не ждали.

Описывать ресторанное застолье – тут особый дар нужен. Нету меня этого дара, увы и увы! Неописуемо прекрасно: стол, накрытый по уже перевыполненной Продовольственной программе, за которым пьянит и вино, и никуда, вроде, не уходившее студенчество. Сброшены пиджаки, годы, чины и звания. Тамадит Минашкин, необычайно строгий на сей раз, но как прежде – Минашкин. Тосты по кругу. И в каждом – хоть капелькой на дне! – плеснёт память. Угольников зачитывает телеграмму из Дели, от Байдашиных (из нее, кстати, узнаём, что Грачев таки уехал, но – в Аден), и предлагает тост за тех, кто «от нас далеко, но обязательно с нами». И сыплются со всех сторон стола, за которым невесть откуда появился похожий на Чернышевского Агронский, приветы, приветы, приветы…

Даганов читает стихи на аварском. Мы на полном серьезе соглашаемяс встретить Четвертое-84 в Махачкале. И верим, искренне верим, что это – возможно, были бы билеты на поезд. За этим столом веришь всему,  веришь, что время закольцевалось в пространство памяти, что еще не вечер, еще не поздно…

Но уже не вечер, а ночь укутала бульвары уснувшей Москвы. «Москва» гасит свечи. Ярко вспыхивает от радости уже совсем родной Психодром.

Это время я люблю больше всего. Да, мы, возможно, пьяней, чем «в нас влюбленное вино», любвеобильные, мы готовы «обнимать китайца», залезть в шарабан и – «слезайте, граждане, приехали, конец».

4 мая давно кончилось, уже 5-е на вахте давно, а мы не хотим, не можем отпустить Четвертое. И неотпускаем его до самого утра…

 

Елена ПОПСУЕВА (ШКОНДИНА)

/ноябрь 2010/

Конечно, значительную роль в образовательном процессе сыграло то, что мы жадно поглощали все, что нам предоставляла Москва – театральная, концертная. Мы летали: спешили после занятий увидеть новую постановку Марка Розовского в театре МГУ на Моховой, в Большом – послушать «Евгения Онегина», на Таганке – скандально обруганный в «Литературке» спектакль, в Политехническом – Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, авторов-бардов и т.д. Все это формировало наши характеры, задавало нам ту высокую планку нравственности, которую мы стараемся не опустить до сих пор. И совсем уж естественно стало то, что дети, да уже и внуки многих из нас совершенно бесспорно, безоговорочно избрали Журфак, чтобы продолжить наше дело, а точнее – идти своей дорогой, набивая свои «шишки».

Так что так называемую «точку» ставить еще рано, дорогие мои друзья. Пусть идут по этой нелегкой стезе наши дети; счастья и удач им! И в эти дни наша Альма-Матер гордо несет свое имя, сберегая богатую историю российского образования – так многогранна его роль, множество специальностей и профессий вмещает этот великий образовательный институт, вошедший в двадцать первый век с новыми информационными технологиями. А мы - достойные дети Журфака МГУ, и дай нам Бог еще многие лета встречать у его стен нашу юность и отдавать дань уважения дорогим наставникам.

Майя ГОЛОВАЧЕВА-ГАН

/февраль 2011/

Оглянуться на полвека… Оглянулась. И увидела себя десятиклассницей 96-ой школы г. Тбилиси, которая четвертого февраля 1962 года написала домашнее сочинение «Как бы я хотела прожить свою жизнь». Не стану ничего менять. Ни с чем сравнивать. Там есть все, даже ответ, почему не может быть никаких точек…

«Как прожить жизнь? Этот вопрос не один раз волновал меня, не один раз я мечтала о будущем. Вот взять меня, Майку Головачеву, еще в бытность «мелочью пузатой». Не помню, о чем Майка мечтала до пяти лет. Вероятно, о какой-нибудь игрушке, казавшейся ей тогда самой лучшей, или о том, как бы прокатиться с ледяной горки рыбкой (на животе, головой вперед) и чтоб об этом не узнала мама (об этом действительно можно было только мечтать, ибо после такого катания на шубке всегда не хватало пуговиц и было много сосулек)…

А может, она мечтала еще о чем-нибудь? Не помню. Но ясно помню Майку после пяти лет.Ей очень хотелось стать солдатом… Потом врачом… Потом учительницей… Так прошли мой десятый, одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый, шестнадцатый…

Прощайте детские мечты теперь я взрослый человек.

Через полгода, в конце мая прозвенит последний звонок в школе… Мы сдадим экзамены… А что дальше? Жить. Кем быть? Актрисой… Ведь я не смогу быть врачом, учителем, техником или кем другим, я не смогу без театра.Что сейчас меня больше всего влечет к театру – это труд. Труд тяжелый (это даже тяжелее труда шахтеров, считающегося самым тяжелым, ибо здесь устают нервы, актер устает не только физически), но благородный. Но чтобы стать актрисой, мечтать об этом мало, нужен талант. А кто его знает, есть он у меня или нет? Способности – это не талант.

А если не попаду? Пусть и не попаду в театральный, но на этом же ход жизни не остановится, шар земной кружится! И на отшибе никогда не буду, не смогу спокойно созерцать жизнь и переживать свое горе. Закрою глаза и окунусь, навсегда, с головой, в самый водоворот жизни. Будет трудно, будет много неизвестного, много такого, чего мы не проходили. Мы не проходили, а знать-то надо!

Ответы надо искать самим, кто подскажет? Сама жизнь. Надо самому узнать и стараться делать так, чтобы людей не постигала горечь разочарования. Выходит, надо держать душу открытой. «Смотри, человек! Здесь есть и плохое и хорошее. Без прикрас, как оно есть». Но ведь есть и такие, что плюют в душу… Это мерзость, с которой надо бороться, если хочешь быть по-настоящему счастлив…

…Мое счастье будет непременно красное. Пусть оно не будет гладкое, ровное, пусть оно будет трудное, в зазубринках, оно будет буйное, непомерно большое и моё, не книжное, не газетное и даже не из кинофильма, а моё и моего друга. А друг у меня будет большой, хороший. Такой человек, о котором можно всегда сказать - друг.

Пусть не будет серванта, мебели «под орех», не жаль! Но если не будет работы, друзей, солнца и свежего ветра в лицо, не будет дикого, не оранжерейного счастья – не будет жизни.

Пусть будут ошибки («Тот не ошибается, кто ничего не делает»), пусть.

Важно, чтобы был жив человек.

И я хочу прожить жизнь человеком».

P.S.  

                Рамазан КСИРОВ

/май 2011/

Пока живу - помню

… Вхожу днём после занятий в соседний блок к Анатолию Бормотову. Мы с ним из одной группы. Живём в общежитии. В зоне «В». Зашел проведать.

Толя лежит на кровати животом вниз. Согнутые локти раскинуты, как крылья, на подушке. Подбородком упирается в сложенные на подушке одна на другую ладони. Голова откинута слегка назад. Глаза закрыты.

– Входи, входи! Я не сплю.

– Ты, наверное, обычно на животе спишь? - интересуюсь.

– Приходится, - рассказывает Толя. – Люди, в основном, или на спине, или на правом боку спят. А я... понимаешь, у меня шейный остеохондроз. Вот таким образом, лежа на животе и подперев ладонями подбородок, я разрабатываю шейные позвонки. Остеохондроз лечу...

Теперь-то я понимаю, почему Толя ходит, слегка опустив голову вперёд-вниз. С шеей, оказывается, проблема.

*  *  *

...Передо мной сидит моя однокурсница Алла Желвакова (сейчас она Румянцева). Пришла в «Гудок» по делам к Александру Кабакову (сейчас он известный писатель). С Александром Абрамовичем я много лет работал в центральной железнодорожной газете, можно сказать, бок о бок. В одном и том же отделе – в отделе движения, грузовой и пассажирской работы на железнодорожном транспорте. Саша сидел за стенкой, в соседнем кабинете.

Так вот. Алла, как я понял, принесла Кабакову какой-то материал, а самого Кабакова на месте не оказалось. Куда-то вышел. Алла решила подождать.

… Вот мы сидим друг против друга и, пока Кабакова нет, коротаем время за ленивым разговором о том  о сём.

 Вообще, должен признаться, я плохой собеседник. И в данном случае с однокурсницей – мямлил какие-то дежурные фразы: как, мол, дела, как жизнь... Смущался чего-то, терялся почему-то. Алла видела моё состояние и понимающе улыбалась. Наверное, ей тоже было не по себе в моей, прямо скажем, скучной компании...

*  *  *

...Собираюсь на обед. Ваня спрашивает:

– Ты куда?

– В столовую.

– Не ходи. Будешь обедать со мной дома.

 На третьем курсе я некоторое время жил по соседству с Иваном Костылевым, уроженцем города Липецка.

Запомнил я Ваню Костылева человеком порядочным, честным и чистым душой, но несколько ершистым. Прямолинейный был. Что на уме, то и на языке. Что думал о тебе, говорил прямо, без дипломатических изысков. Из писателей любил Василя Быкова, Виктора Астафьева, Илью Эренбурга.

На целине Ваня, по-моему, возглавлял бригаду строителей, названную в шутку «армянской». Потому и бригадиру прилепили прозвище «Костылян». На армянский манер. Ребята из бригады про его даже песню сочинили...

Для прохождения практики после второго курса Ваня выбрал самый дальний и самый глухой уголок страны - посёлок Певек, что на Чукотке...

- Я тебя своим фирменным блюдом угощу – тушеной картошкой. Она в духовке, уже почти готова. Так что столовая отменяется!..

Сказал Ваня и побежал по коридору на кухню.

Я разделся, сел. Ваня возвращается и  ставит на стол дымящуюся паром кастрюлю. Крышку открывает – запах такой от картошки1 Слюни текут!

Ваня накладывает мне в тарелку гору горячей аппетитной картошки. Картошка какая-то необычная: жареная - не жареная, вареная - не вареная, да ещё тушеная в духовке:

– Ешь, давай!

Попробовал  –  вкуснятина!

Я – Ване:

- Слушай, поделись секретом. Как ты так вкусно готовишь?

И не дожидаясь ответа, накинулся  на еду и начал уплетать её за обе щёки...

  *  *  *

...Кто-то  в коридоре Журфака подходит к  Фозе Ошноковой и просит у неё какую-то лекцию. Фоза тут же безоговорочно отдаёт товарищу тетрадь с конспектами...

Фоза – очень дисциплинированная и добросовестная студентка. На нашем курсе, она такая, пожалуй, одна. Ни одного занятия не пропускает, конспектирует буквально все лекции.

Фоза родом из Кабарды. Землячка моя, можно сказать. Потому что моя Карачаево-Черкессия территориально находится рядом с Кабардой, и язык кабардинский мне близок. В Карачаево-Черкессии живут черкесы, а черкесский и кабардинские языки похожи. Я несколько слов  знаю на черкесском. Иногда говорю Фозе, что приводит её  в полный восторг: «Уйыцар сыт?» («Как тебя зовут?»), «Тауа шыт?» («Как поживаешь?»), «Сышхар уымгауыз!» («Не морочь мне голову!»).

После третьей моей фразы Фоза громко хохочет. Безостановочно!..

*  *  *

Мы встретились с ним как-то в коридоре студенческого общежития.

…Абдулла  Даганов рассказывает мне о своей прекрасной родине – о Дагестане, о народах, населяющих его, о Махачкале, где проживает родня. О жене Патимат, детях. Абдулла любит их, скучает по ним. Это улавливается в его голосе...

Спрашиваю:

– Ты Расула Гамзатова видел?

– Конечно! И не раз встречался! Разговаривал с ним.

– О чём?

– О поэзии!

 Абдулла Даганов пришёл учиться на журфак уже состоявшимся поэтом. Теперь он – Народный поэт Дагестана.

Я прошу его прочитать что-то своё... на аварском языке. Абдулла читает. Я внимательно и с большим интересом слушаю. Хотя, естественно, ничего на незнакомом языке не понимаю. Но делаю для себя маленькое открытие: оказывается, в аварском языке много звуков и их сочетаний, которые присутствуют и в абазинском, который я хорошо знаю! Абазинский – материнский язык. Моя мать – абазинка, представительница прекрасного народа, что живёт на Северном Кавказе!

*  *  *

Как правило, в перерывах  между  семинарскими занятиями  в нашу 104  группу  наведывается  «чужой» – студент курсом  постарше. Тихий такой парень. Валерий Лысенко. Приходит и молча стоит в дверях аудитории. Стоит сиротой казанской. Только глаза говорят за него, зачем пришёл: девчонка  из нашей группы ему приглянулась. Ира Заморина. Симпатичная, скромная, аккуратная. Да и она к нему неравнодушна...

Вот пришёл он к нам и стоит. Застыл на пороге, словно часовой на посту (ну, как тут Окуджаву не вспомнишь, его песню про «часовых любви»!). Ира же в эти мгновения его не видит: с Эллой Лилак разговаривает. Та слегка ее толкает: «Иди, твой пришёл». Ира поворачивает голову, видит своего «часового», терпеливо ждущего  в дверях, и глаза её вспыхивают искорками радости, лицо сияет солнечной улыбкой...

Ещё во время университетской учёбы поженились Валерий Лысенко и Ира Заморина. У них, по-моему, сложилась счастливая семейная жизнь. Оба успешно работали в Москве. В престижных изданиях. Ира –  в «Сельской жизни», Валерий – в «Московской правде». Много лет был её главным редактором. Они вырастили замечательных сыновей, которые  пошли по стопам родителей,  тоже стали журналистами.

Старший сын Костя - главный редактор газеты «Крестьянская Русь».

Кстати, открою маленький секрет: мы с тёщей, как выходцы из сел, любим эту газету. За  высокий профессионализм и смелость суждений.

*  *  *

...Какие счастливые и грустные мгновения – получение дипломов! Пять лет мы шли к этому моменту. Пять счастливых лет. Как они быстро пролетели! Потому и грустно. Кончилась наша беззаботная, ветреная студенческая жизнь!

… Слава Мартынов в восторге. Нежно гладит корочку своего диплома и произносит фразу, которая осталась в моей памяти:

– Я его, как икону, в машине повешу.

– А по специальности, что же, не собираешься работать? – спрашивает Юра Зорин.

– Журналистика от меня никуда  не уйдёт! Успею ещё! – уверенно заявляет Слава. – Я пока ещё баранку покручу.

Слава Мартынов – шофёр  первого  класса. В посёлке Обухове Московской области, где он живёт с семьёй, водителем трудится. Большегрузный автомобиль МАЗ водит. Я им всегда восхищался: как он успевает – и работать, и учиться! Не на заочном, заметьте, а на дневном, очном.

Дороге нет конца

… Выхожу из читального зала Журфака. Вижу: возле телефона-автомата, что висит на стене коридора, недалеко от входа в библиотеку, незнакомая девчонка, симпатичная, со светлыми волосами и серо-зелёными глазами необыкновенной красоты спрашивает у проходящего мимо студента:

- Извините... Нет ли «двушки» позвонить?

Двухкопеечной монетки у студента, на моё счастье, не оказалось. Я подошёл к девчонке и предложил «двушку». Она сказала: «Спасибо». Взяла монету, вставила в щель телефонного аппарата, сняла трубку, набрала номер на круглом циферблате и начала с кем-то разговаривать...

Это была моя будущая жена. Вера Маслова. Окончила журфак двумя годами позже меня – в 1970-ом. Много лет работает в ИТАР-ТАСС. Ветеран труда. У нас две дочери, три внучки.

ХАЛИЛ АБДУЛАЗИЗ (ЮЗИФ АЛЬЯМС) 

/Из разговора с сокурсниками, август 2011/

Попав в Швецию, я со временем устроился на работу, хотя это было очень нелегко: никто не ждал, что я еще и работать в Швеции захочу. Там мне сразу сказали: «Ты – русский. МГУ закончил. Мы тебе не верим. Ты – политиммигрант и здесь имеешь право не работать».  Я настаивал, нашелся какой-то выход, и мне дали поработать в Стокгольмском университете, что позволило мне после шестидесяти лет получать пенсию. Сейчас я на пенсии, у меня хорошая квартира. У меня есть в Швеции, так скажем, друзья. Когда они приходят ко мне в гости и я ставлю бутылку на стол, они не уходят до тех пор, пока не выпьют бутылку до дна. Ко мне они на плов приходят раза три-четыре за месяц. Когда меня разок к себе позовут, то сделают бутерброды – по штуке на одного. Такого радушия и хлебосольства, как в студенческой Москве, я не встречал нигде.

Когда защищал в МГУ диссертацию, в заключительном слове я (а на защите Ясен Николаевич впервые открыто назвал меня по имени – Халил Абдулазиз, чем едва не панику среди Ученого совета вызвал: подумали, что кто-то другой должен защищаться) сказал: «Я горжусь, что я – выпускник факультета. Я горжусь, что мой декан – Засурский». Может быть, я не всё мог сказать, но то, что я говорил, я говорил искренне. И был рад, когда в ответ услышал от Ясена Николаевича: «Я верю, что ты говорил от сердца».

О ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ. У меня было много девочек. Одну я полюбил в Москве, мы поженились, официально. Ее зовут Валя, она родила дочь, Надю, ей уже 32 года. Валя и сейчас живет в Москве, на Чертановской, и Надя тоже, но у нее своя квартира. Я к ним и к внуку приезжаю, когда получается.

Владимир СОЛОВЬЕВ

 /декабрь 2011 г./

Коллективные воспоминания сокурсников «будят» сокровенное, дорогое, спрятанное в самой глубине… Полвека знакомы… Каждый из нас долгие, долгие годы  в себе пронес общую память о времени, которое определило  наши судьбы. Это - наше самое общее и никому не подвластное  достояние! Да, суть – не в знакомстве! ВО ВРЕМЕНИ! МОМЕНТЕ ИСТОРИИ, на который пришелся именно наш период студенчества. И наши дорогие преподаватели наши  – также неразрывная часть того Момента! 60-ые годы еще предстоит осмыслить поколениям преходящим и последующим. Нам до всего, что происходило в стране и мире, было дело! У каждого из нас были свои герои! Но больше было – общих!

Мы же и свидетели масштабной трагедии: развала нашего общего дома! И это тоже – наше общее и объединяющее судьбы однокурсников СОБЫТИЕ из ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВА и личной ИСТОРИИ КАЖДОГО ИЗ НАС!

Писать и размышлять о днях тех минувших лет – дело благородное, ответственное. 

Мне - чаще всего - довелось «самовыражаться» в служебных бумагах. Но вот Совет Федерации издал -  в том числе под моей редакцией-  уже девятый том (каждый от 200 до 500 страниц текста) выступлений в рамках Экспертного совета Комитета по международным делам. Сам Совет был создан также c моим активным участием почти десять лет тому назад.  «Сквозное» название сборников было придумано мною: «Россия в XXI веке: внешнеполитическое измерение». Однако «на пороге» недавней парламентской избирательной компании в стране Совет, как это бывало в прошлом, просто-напросто «разогнали» …

Не так давно на «маленькой» тусовке встретил выпускника журфака МГУ образца 1991-го! Оба были несказанно рады, нечаянно обнаружив ТАКОЕ РОДСТВО! Рассказал коллеге о нашем курсе. О творении – коллективно создаваемом! Мой собеседник был «наповал» шокирован рассказом о том, как мы жили, общались и взрослели в стенах «старого ЖУРФАКА» на Проспекте Маркса. Без этого опыта наше поведение, да и сама жизнь, у каждого из нас, сложилась бы иначе…

«Журфаковский багаж» позволил нам не затеряться в «толпе», с достоинством пронести нашу общую принадлежность к Шестидесятникам Века Двадцатого! А возможно, главное - утвердили заложенную в каждом из нас ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ – ЛИЧНОСТЬ!

…Случается, наваливаются мысли или воспоминания о временах «студеных», от которых только что не мороз по коже… Открываешь свой «ноутбук-талмуд»… и обнаруживаешь - как всегда своевременную - родную «пилюлю» от нашего фоторепортера Федора С. или от нашего неистощимого графика-гербариста Саши А. И снова жить хочется! 

Ребята, я ВАС ОЧЕНЬ ВСЕХ ЛЮБЛЮ – ВЫ МОЁ ИСТИННОЕ И УНИКАЛЬНОЕ ДОСТОЯНИЕ!

Воспоминания порою нахлынут,  как ТАЙФУН… и захлестнут.

Не могу не вспомнить скромного фронтовика (инвалида без обеих ног), преподавателя истории КПСС Ивана Никифоровича Слободянюка. Он был не только человеком с тончайшим чувством юмора, но и мудрым наставником. Как-то он попросил меня задержаться после семинарских занятий. И в короткой беседе более чем наглядно объяснил, что можно наблюдать на поле ржи или пшеницы после того, как всего мгновение назад по нему прошел зерноуборочный комбайн. Разные по росту колоски трансформируются в одномерно равно подстриженную  стерню! Так и в жизни, резюмировал Иван Никифорович, действует «СИСТЕМА»! Именно она и играет роль того самого КОМБАЙНА, что в итоге приводит даже самых нестандартных людей к «общему знаменателю».

Иван Никифорович просил меня иметь это в виду, но оставаться самим собою. Дал  слово ФРОНТОВИКУ следовать его наказу и оставаться самим собою. Пожалуй, для меня эта беседа и стала самой главной навсю мою последующую жизнь!

 Владимир БАЙДАШИН

/март 2012/

Многое, конечно, уже стерлось из памяти. Но, когда вспоминается, так и тянется рука к бокалу вина, чтобы выпить за здоровье ВСЕХ НАШИХ. Позвольте сделать это и прямо сейчас. За вас, Сокурсники, Коллеги, Друзья! Дай вам Бог крепкого здоровья и удачи в этой оставшейся жизни! Надеемся, еще чуток протянем.

 Анатолий ПАРПАРА

/апрель 2012/

На наших встречах, особенно в последние года два, часто поминались стихи Пушкина, написанные по случаю Дня Лицея, то есть к очередной годовщине его окончания первыми выпускниками-лицеистами. Володя  Мисюченко так их нахваливал, что Алла Румянцева как-то даже предложила ему их выписать, размножить и раздать сокурсникам – для стимулирования памяти. А он возьми да и предложи мне написать стихотворение на тему, взятую из пушкинских стихов 1825-го и 1831-го годов. Володя шутник и любитель приколов известный, а потому я, тоже полушутя, заметил, мол, состязаться с Александром Сергеевичем ещё не пробовал… В ответ услышал сказанное совершенно серьезным тоном: «Толя, дорогой, не надо состязаться, надо просто свить веков связующую нить...»

Зацепило. Долго, не день, не два, зрело. И – прорвалось. Обращением ко всем, для кого самое слово «сокурсники» – не звук пустой.

Владимиру Мисюченко,

 однокурснику по факультету журналистики МГУ, 

создателю сайта ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ

*

 «Толя, я… на этот раз совершенно серьёзен: напиши, пожалуйста… о нашем 
последнем однокашнике… Тему я взял у Пушкина из его лицейского цикла». В. М. 

Твоё письмо серьёзное читаю

И размышляю над  письмом.

Как быть! Ведь я не обладаю

Изящным пушкинским пером.

Бывает, сердце думой холодеет

И не желает смерть принять.

«Увы, наш круг час от часу редеет» – 

Тоскует Пушкин в двадцать пять.

Он, как никто, изведал жизни радость

И тяжесть супротивных сил,

Но, отмечая «молодости старость»,

Воспоминаниями жил.

А в тридцать лет, душой не холодея,

Вопрос задал, не только самому:

«Кому ж из нас под старость день Лицея

Торжествовать придется одному?»

И мы друзей студенческих теряли –

Мы ведаем, что значит их терять.

И мы душою их не покидали,

И память возвращает к ним опять.

Они средь нас. Безвидна и безгласна

Их помощь нам. Но – кстати и умна.

А тот, кто думает, что жизнь друзей напрасна,

Не понимает в жизни ни хрена.

И воздавая должное Лицею,

(А наш журфак – для нас Лицей!)

Совсем, мои друзья, не сожалею

О юной старости своей.

Нам повезло, что мы узнали старость,

Свели начало и конец,

И мы познали жертвенную сладость…

Ведь к оной призывал Творец.

А кто из нас пройдёт свою дорогу,

Мыслитель он иль пилигрим,

Пусть не забудет пушкинскую строчку:

«Живи и жить давай другим»[i].

 * 

 

---

 Мая ИГНАТЕНКО

 /май 2012/

НАЙДИТЕ МЕНЯ НА ПСИХОДРОМЕ!

Когдая смотрю на кого-то из сокурсников, я всегда вижу перед собой и его двойника, только намного моложе. Я помню их лица, мимику, жесты. Помню выражение лица Мисюченко, когда он, прислонившись к стене возле учебной части, рассказывал о своей маленькой дочке; помню каким движением руки Саша Федоров доставал сигарету из пачки «Опала» или «Родопи»; как преувеличенно галантно Решетник подавал девушке пальто возле гардероба, как хлопала густыми пшеничными ресницами «над голубыми глазами озёр» Ира Нечаева, как летала по коридору, обгоняя дым собственной сигареты, Тома Фролова... Я не могу отделять те образы от нынешних, они всегда накладываются друг на друга, создавая объемное изображение в формате 3Д.

По Геродоту, был такой народ — лотофаги, они ели плоды лотоса, чтобы забыть о всяких неприятностях. Правда, этот транквилизатор обладал побочным действием: люди предавали забвению и свое прошлое, так сказать, могли всегда начать жизнь с чистого листа. Когда Одиссей послал на остров своих матросов и там их хорошо угостили, они отказались возвращаться на родину, они её забыли...

 Память закрепляется повторением, так что надо чаще встречаться. Эти встречи как живительные капельницы, такие необходимые в нашем возрасте и в наше время…  И я не хочу ставить точку, я не хочу ничего забывать. Но, друзья, если моя кратковременная память не удержит информацию о месте встречи под Ломоносовым, ищите меня на Психодроме.

Григорий ГОРДУСЕНКО

/май 2012/

Какая точка! Выше я уже огласил, какая молодая поросль разрастается, расцветает  вокруг нас с женой. С ними и для них хочется жить и жить. Видим: и им без нас будет грустно. Ведь полнокровные семьи великая вещь, в их лоне – главное счастье: постоянная взаимная любовь отцов и детей, стариков и внуков, взаимная помощь и поддержка. А высокая должность одного члена этой «ячейки общества», новая книга второго, победа на конкурсе скрипачей третьего…  – это радости, но преходящие.

Нет, точку я ставить не хочу. Ещё очень много дел, пусть и на убывающем веку. При желании можно найти и новые интересы, и новые точки приложения сил и умения. Пример для нас всех – ПОЛВЕКА ЗНАКОМЫ.

Алла ОВЧИННИКОВА

 /фотоответ на вопрос "Когда рано ставить точку", май 2012/

.  / Из сопроводительного письма от 12 мая 2012 г.: «Я ещё раз просмотрела наш сайт. Масса интересного для нас самих. С некоторыми однокурсниками заново знакомишься. Какие у нас есть могучие интеллектуалы, яркие личности, сколько бодрости и энергии излучают наши ребята…»/